Белоснежка для босса

Глава 11. Охлаждение

Мать… реабилитация…

В голове сразу всплывает его фраза с новогоднего вечера: «Шрам подарил человек, который ненавидел меня с детства». Но ведь два года назад у больницы он сказал другое — что всё случилось в катастрофе, и мать пострадала вместе с ним. Так где же правда?

Я закрываю глаза, пытаюсь соединить две картинки. В одной — авария, дым, случайность. В другой — предательство и чужая злоба. А может, и то, и другое?..

Может, одно было прикрытием другого?..

Не моё дело, говорю себе строго. Но от этих кусочков мозаики никак не отвязаться. Потому что Батянин из тех, кто всегда держит дистанцию, а я вдруг оказалась той, кому он сказал лишнее. Зачем? И сразу же краснею, вспомнив другие его слова, как живой ответ на мой сегодняшний вопрос: «Вы удивительная женщина, Лиза. Умеете разговорить человека, даже если он и не планировал откровенность...».

Телефон звонит так резко, что я чуть не проливаю кофе на бумаги.

На дисплее высвечивается «юридический отдел». Уже настораживает: эти ребята звонят только когда что-то срочное и совсем не из области «доброе утро».

— Приёмная генерального, слушаю, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Доброе утро, это из юридического, — спешно тараторит трубка. — Андрею Борисовичу нужно срочно подойти. Документы по сделке, подписи без него не примут.

Я приподнимаю брови. Для генерального директора спуск в юридический — редкость. Обычно всё приносят ему сами: целая армия юристов с папками и флешками бегает туда-сюда. Если же просят его лично — значит, вопрос уровня «только собственноручная подпись спасёт корпорацию».

— Соединяю, — говорю, нажимая кнопку.

Из-за верхней перегородки пентхауса, скрывающей второй ярус с кабинетом Батянина, через секунду доносится его короткое, хмурое:

— Через десять минут буду.

Звук доходит отчётливо — видимо, он приоткрыл окно-форточку, чтобы проветрить кабинет. Обычно перегородка глушит все звуки, но сегодня слышно почти каждое слово. А вместе с этим щёлканье ящиков, шелест бумаг и звон ключей.

Голос доносится глухо, но разборчиво: короткие, чёткие фразы в трубку, как всегда, когда он что-то координирует.

— Да, я в курсе. Нет, пусть готовят полный пакет документов. Всё, что касается отца, — лично через меня.

Это слово невольно цепляет слух. Отца?

Странно. Его отец ведь умер много лет назад. Все в офисе это знают: старший Батянин когда-то держал крупную компанию, потом та прогорела, и именно на её обломках Андрей Борисович создал «Сэвэн». Прошло больше двадцати лет, и никто никогда не вспоминал о нём — ни портретов, ни старых фотографий, ни тем более разговоров. А теперь вдруг «отец», «юристы», «документы».

С чего вдруг сейчас?

Мне, конечно, не следует интересоваться секретными делами начальства, но интонации у Батянина совсем не рабочие. Не как при обычной сделке, а жёсткие, сосредоточенные, будто что-то личное задели.

Я заставляю себя вернуться к монитору, но мысль уже засела. Может, у него вдруг всплыло давнее прошлое, о котором он случайно обмолвился в новогодний вечер? Если это что-то, касающееся смерти его отца, то в то время Батянину как раз было примерно восемнадцать...

Дверь открывается, и он выходит уже в пальто, с телефоном в руке. Движения точные, сосредоточенные. На лице остраненное выражение, которое я уже видела раньше: когда он уходит решать что-то серьёзное, и всё вокруг переставало для него существовать.

Я машинально встаю, хотя он даже не просил.

— Вам что-то передать, Андрей Борисович?

Он кивает рассеянно, коротко, будто между делом:

— Только сообщите, если кто-то из подрядчиков будет звонить. Я вернусь к обеду.

— Хорошо, — отвечаю с готовностью.

Но он уже не слушает. Уходит спокойно и целеустремленно, без единого взгляда в мою сторону. Секунда — и дверь захлопывается, а в приёмной снова воцаряется тишина.

Я стою посреди комнаты с чашкой в руке, слушаю, как стихают его шаги, и почему-то чувствую, будто вместе с ним из комнаты ушёл и воздух. На столе тихо гудит компьютер, мигает лампочка на телефоне, за окном проезжают машины. Всё на своих местах. Только вот внутри — странное ощущение пустоты из-за того, что за всё утро, пока Батянин здесь был, он не подарил мне ни одного своего обычно глубокого внимательного взгляда, словно я полностью исчерпала свою значимость для него.

Похоже, всё действительно закончилось вместе с праздником.

Я сажусь обратно, открываю календарь на компьютере, и задумчиво ставлю галочки в задачах. На мониторе отражается моё лицо — слишком серьёзное для обычного утра. Я усмехаюсь самой себе и тихо говорю:

— Ну что, Елизавета Михайловна, сказка закончилась, добро пожаловать обратно в реальность.

И иду делать кофе — уже второй, чтобы точно проснуться.

Папка с отчётами лежит на столе — идеальный предлог хоть на пару минут выбраться из своих мыслей. Беру её, выдыхаю и направляюсь в бухгалтерию. Обычное дело — передать документы, поставить подписи, обменяться дежурным «спасибо». Руки делают привычное, но внутри всё равно тревожно. День какой-то странный — будто всё тихо только перед тем, как грянет гром.

Коридоры пустоваты, шаги гулко отдаются под потолком. Из кабинетов тянет кофе и запахом бумаги. Я спускаюсь по лестнице, прижимая папку к груди, и почти у поворота вижу обезьянью рожу охранника Вована.

Стоит у стены, привычно, будто часть интерьера. Телефон в руке, но он смотрит поверх него на меня. Не прямо, а будто сквозь. Но достаточно, чтобы по спине пробежал неприятный холодок. До чего же неприятный тип!

— Добрый день, — говорю через силу. Воспитание, чтоб его.

— С возвращением на работу, — ухмыляется он.

Я киваю и прохожу мимо.

Как обычно, к спине липнет его взгляд — цепкий, настырный, непроизвольно наводящий на мысль, что он и правда на меня запал. В каком-то дурном, неприятном смысле. Потому что иногда мне кажется, что он вечно появляется там, где ему делать нечего. То стоит у прохода, то «случайно» оказывается рядом на остановке, то выходит из автобуса на той же улице.

Наверное, совпадения, но очень уж неприятные.

В бухгалтерии привычная какофония: калькуляторы, телефонные звонки, кто-то ругается из-за премии. Я ставлю подпись, передаю бумаги, улыбаюсь дежурно и даже не помню, что говорю в ответ. Сколько бы я ни старалась вести себя спокойно, внутри будто натянута струна.

Мысли всё равно утекают к нему. К Батянину.

И в себя я прихожу только когда сталкиваюсь с ним у лифта. Почти лоб в лоб. Он выходит из кабинета юристов с телефоном в руке, уже в пальто, сосредоточенный, как всегда. Но всё равно замечает меня.

Мы оба застываем. Всего на секунду, но кажется, будто воздух между нами загустел. Потому что он молчит, я тоже... и эта пауза говорит громче любых слов. Достаточно одного взгляда, чтобы вспомнить всё — тот вечер, танец, его руки...

Батянин нарушает тишину первым, пропуская меня в кабину.

— Ирина Константиновна с завтрашнего дня снова приступает к работе, — спокойно сообщает он.

— Правда? — зачем-то переспрашиваю я. — А... значит, мне возвращаться в приёмную не нужно?

Батянин чуть прищуривает свои черные глаза, будто собираясь сказать что-то мягко-подбадривающее в своем духе, но в этот момент в закрывающиеся двери лифт буквально вваливается Вован, заставив их разомкнуться обратно.

— О, извините, — нарочито вежливо буркает он, вставая сбоку, — Не хотел мешать.

Не хотел он... Но помешал, и очень! Я же чувствую, что воздух между мной и Батяниным искрит от какого-то неясного напряжения, словно перед грозой...

Батянин переводит взгляд на охранника. И внезапно я замечаю, как в его лице что-то меняется и холодеет. Как будто одним взглядом вычёркивает всё, что было до этого.

— Разумеется, — равнодушно говорит он мне. — Вы были всего лишь временной заменой моего секретаря. Так что вам находиться в приёмной больше нет необходимости.

Фразы короткие, ровные. Но звучат так, будто меня облили ледяной водой. Я даже не сразу осознаю, что это ответ на мой вопрос, настолько они отчужденные. А потом до меня доходит, и сердце падает вниз, как будто его ранили ледяной стрелой.

— Поняла, — шепчу почти беззвучно и бессознательно отступаю к двери. — Я… извините, я кое-что забыла в бухгалтерии.

Он даже не смотрит. А Вован делает вид, что занят телефоном, но я чувствую — слушает каждое слово. Двери лифта закрываются, и в процессе своего отступления я успеваю увидеть, как Батянин отводит взгляд в сторону. Без малейших эмоций.

Я стою в коридоре и не двигаюсь с папкой в ослабевших руках. Только что всё было более-менее нормально, а сейчас будто землю из-под ног выбили.

Временная замена...

Слова вроде обычные, но в них отчетливо звучит точка. И холодная черта между нами.

Но ведь он ничего плохого мне не сказал. Всё по делу. Начальник — подчинённой...

А больно всё равно.

Я медленно иду по коридору, стараясь не споткнуться, потому что такое ощущение, что на ногах появились какие-то невидимые гири.

Мимо пробегают бухгалтеры, кто-то шутит, кто-то несёт кипу бумаг. Обычный день. Только у меня внутри всё развалилось.

В туалетной комнате включаю воду и подставляю ладони под кран, пытаясь смыть с себя ту сцену.

Не помогает.

Перед глазами всё равно всплывает его рука, его запах и тот момент, когда он притянул меня ближе... А теперь еще и это его ледяное «разумеется».

Вытираю руки всё так же заторможенно и смотрю в зеркало.

Лицо вроде нейтральное. Без эмоций. Я такое выражение натренировала за осень, пока на передовой первого этажа с посетителями работала. Ни обиды, ни разочарования.

Просто работа. Просто начальник. Просто подчиненная.

Потом я возвращаюсь на своё временное место и начинаю собирать все свои вещи, чтобы вернуться на первый этаж. Ровняю бумаги, проверяю флешку. Всё машинально. Жизнь идёт, как будто ничего не случилось.

Я допиваю холодный кофе, глядя в окно.

Вижу серый день, снег, редких прохожих. Где-то там снаружи Батянин уже, наверное, уехал — со своей вечной собранностью, звонками, планами. С той своей жизнью, где для меня нет места.

В отражении стекла вижу себя, но за спиной всё внимание притягивает мигающая гирлянда, оставшаяся с праздников. Золотые огоньки, будто настойчивые отголоски того вечера — танец, его рука, взгляд... как заевшая пластинка в мыслях и сердце.

Теперь всё это кажется сном.

Хорошим, тёплым, но сном, после которого просыпаешься в холодной комнате.

Я выдыхаю и шепчу вслух:

— Работа — это просто работа. Всё остальное — не моё.

Звучит сухо, зато успокаивает.

Представляю, как обрадуется Маргоша, когда я вернусь обратно, спущенная словно с небес на землю.