Белоснежка для босса

Глава 54. Тишина после бури

После спертой атмосферы развороченного логова Мрачко, уличная прохлада кажется почти нереальной. Но я её практически не чувствую. Для меня всё происходящее сейчас скрыто за какой-то толстой ватной стеной, гасящей звуки и искажающей перспективу.

Вокруг творится настоящий полномасштабный хаос.

Территория оцеплена. Красно-синие всполохи мигалок от десятка машин полиции и скорой помощи безумно пляшут по стенам зданий и суровым лицам. Суетятся криминалисты с чемоданчиками, кто-то кричит в рации, натягиваются желтые заградительные ленты...

Краем глаза, сквозь эту мельтешащую толпу, я успеваю заметить Яра Медведского. Он бережно несет на руках к распахнутым дверям реанимобиля тонкую, закутанную в термоодеяло девичью фигурку. Его сестру нашли. Живую и, слава богу, без новых ран. Герман всё-таки сдержал свое вчерашнее слово: он просто запер девчонку, гарантировав ей полную неприкосновенность в обмен на мою покорность.

Я с облегчением выдыхаю, и от этого выдоха перед глазами на секунду всё плывет.

Меня шатает, но упасть невозможно. Батянин ни на секунду не отпускает меня от себя. Его рука намертво впечатана в мою талию, а плечом он физически блокирует меня от чужих взглядов, вспышек каких-то камер и лезущих с вопросами людей в форме. Он двигается сквозь эту толпу, как ледокол, расталкивая всех одним только своим потемневшим тяжелым взглядом.

— Андрей Борисович, женщину нужно осмотреть! — наперерез нам бросается врач скорой помощи, протягивая руки. — У неё шок, возможны внутренние повреждения... давайте, я отведу ее в машину на осмотр, отойдите, пожалуйста…

— Руки убрал, — цедит Батянин так, что медик инстинктивно отшатывается назад. В этом низком, вибрирующем голосе звучит настоящий первобытный инстинкт самца, защищающего свою пару. — К ней никто не прикоснется, пока я не разрешу. Обрабатывай ссадины здесь. Быстро.

Он прижимает меня к холодному боку чужой машины, заслоняя собой от ветра. Врач, нервно сглотнув, торопливо промакивает антисептиком мои ободранные колени и царапины на скуле, пока Батянин неотрывно, как коршун, следит за каждым его движением.

Как только медик отступает, он одним резким движением снимает с себя свою тяжелую куртку и накидывает ее мне на вздрагивающие плечи, укутывая, как в кокон. Ткань хранит тепло его тела и слабо пахнет его парфюмом, смешанным с гарью, и этот запах действует на меня успокаивающе.

Батянин подхватывает меня на руки так легко, словно я ничего не вешу, прижимает к себе и несет к своему массивному тонированному внедорожнику, припаркованному в стороне от основной суеты. Тяжелая дверь открывается, и когда я оказываюсь на заднем сиденье, он забирается следом и захлопывает створку.

Клац.

Шум улицы, вой сирен, крики полицейских... всё отсекается в одну долю секунды, проваливаясь в глухую тишину темного салона. Мы остаемся одни, и в этой замкнутой темноте происходит то, чего я никогда не ожидала увидеть.

Батянин теряет остатки своей стальной выдержки.

Он сгребает меня в охапку, рывком втаскивая к себе на колени, и утыкается лицом мне куда-то в макушку. Его огромные ладони судорожно, до боли в ребрах сжимают меня и беспорядочно гладят то по спине, то по спутанным пыльным волосам, словно он всё ещё пытается убедиться, что я материальна.

Дыхание у него тяжелое и рваное. Грудная клетка под тонкой рубашкой так и ходит ходуном, и я щекой чувствую, как бешено колотится его сердце. Бьется так, словно готово проломить ребра.

— Андрей, не переживай ты так... - шепчу я, обнимая его за шею и зарываясь холодными пальцами в его короткие жесткие волосы. — Я здесь. Жива. Всё хорошо.

Он издает глухой надломленный звук, больше похожий на рык раненого зверя, чем на выдох. Его пальцы до боли стискивают мою талию, вжимая меня в себя. Человек, который никогда и никого не боялся, сейчас с трудом справляется с крупной дрожью, бьющей его напряженное тело.

— Пять метров, — его голос звучит глухо и хрипло, словно он заново проживает ту страшную секунду. — Пять гребаных метров, Лиза! Когда осела пыль… я увидел эту точку. Красный луч прямо на твоей груди, над сердцем... - он умолкает, судорожно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы и не поднимая головы от моих волос. — У меня есть всё: люди, ресурсы, власть. А я смотрел на этот проклятый огонек и понимал, что не успеваю. Я физически не успевал дотянуться, чтобы закрыть тебя собой.

Я глажу его по напряженной окаменевшей спине, чувствуя, как у меня самой по щекам снова текут горячие тихие слезы.

— Доли секунды, — его голос падает до тяжелого мучительного шепота. — Я стоял и понимал, что прямо сейчас, на моих глазах, убьют единственное, ради чего мне хочется жить по-настоящему. А я ничего не могу сделать. Абсолютная тупая беспомощность. Если бы Мрачко тебя не дернул… если бы пуля досталась тебе… от меня бы просто ничего не осталось, Лиза. Только пустая выжженная оболочка.

От этих страшных, лишенных всякого пафоса, слов у меня перехватывает дыхание. Я отодвигаюсь чуть-чуть и беру его лицо в свои измазанные сажей ладони. В полумраке машины черные глаза Батянина лихорадочно блестят, и даже черты заострились от только что пережитого кошмара.

— Я здесь, — твердо говорю ему, заглядывая в самую глубину его измученных глаз. — Никуда не делась. Я жива, и я... люблю тебя. Слышишь? Люблю.

Он закрывает глаза и шумно, прерывисто выдыхает, а затем его лоб тяжело опускается на мой. Мы сидим так какое-то время, просто дыша одним воздухом и возвращаясь в реальность из того ада, в котором оба только что побывали. Тепло салона медленно отогревает мои заледеневшие ноги, и адреналиновая дрожь понемногу отступает, сменяясь глубокой усталостью.

— Как вы успели? — наконец тихо спрашиваю я, нарушая тишину. — Как вы вообще узнали, где это тайное логово? Герман ведь всё спланировал идеально. Я думала... меня будут искать неделями.

Батянин открывает глаза. В них всё еще плещется темная тень пережитого страха, но взгляд уже становится более осмысленным и собранным. Он мягко поглаживает меня по щеке большим пальцем.

— Кирилл, — коротко отвечает он.

— Наш айтишник? — выдыхаю я, и всё внутри сжимается от понимания. — Значит, мне тогда у остановки не показалось... Когда Герман показал ему видео с отпущенной сестренкой и машина тронулась, Кирилл остался стоять под дождем. Я видела, как он достал телефон... Но как он решился? Он же только что сам вырубил меня шокером на лестнице, потому что панически боялся за сестру...

— Боялся, — кивает Батянин. — Но как только Герман отпустил девочку и потерял свой главный рычаг давления, Кирилла накрыло. Он понял, что своими руками отдал тебя на верную смерть, и позвонил мне по защищенной линии. Рыдал в трубку, как ребенок, и сообщил всё, что знал... а потом добровольно пошел и сдался нашей службе безопасности. Сказал: «Делайте со мной что хотите, только спасите её».

Я замираю, потрясенная до глубины души.

Запуганный гений-интроверт, который трясся от каждого шороха и предал меня из-за страшного шантажа, в ту же секунду нашел в себе смелость пойти против всесильного теневого босса, чтобы попытаться исправить свою вину. И моя отчаянная попытка прикрыть его в машине оказалась не напрасной — она спасла мне жизнь.

— Что было потом? — шепчу я.

Лицо Батянина каменеет. На мгновение сквозь его усталость проступает ледяной безжалостный хищник, который управляет крупнейшей корпорацией города.

— Потом весь "Сэвэн" встал на уши, — жестко усмехается он. — Новость о том, что Мрачко перешел черту и забрал тебя, подняла всех. Мы бросили свои дела и мобилизовали абсолютно всё. Службу безопасности, частные охранные агентства и связи. Город и пригород закрыли плотным колпаком. Мои люди носились по улицам и шерстили каждую подворотню, каждый гаражный кооператив и заброшку.

— Но логово Германа... оно же тайное. Его не было на планах.

— Верно, — Батянин тяжело вздыхает, и в его голосе проскальзывает лязг металла. — Оно у него было не только тайное, но и новое — после того, как предыдущее его логово привлекло внимание полиции еще зимой. Так что информацию пришлось выбивать жестко и быстро. Мы с Артуром направились прямиком к его дорогому дядюшке Дибиру и его подельнику Вовану. Они ведь и так уже сидели под следствием после того скандала со шпионажем на свадьбе. Но даже находясь за решеткой, отпирались. Орали про своих адвокатов, качали права. А у нас не было времени на долгие допросы, счет шел на минуты. И тогда мне пришлось пойти на сделку.

Я смотрю на него во все глаза. Батянин всегда был человеком принципов, который никогда не договаривается с предателями, предпочитая выжигать их под корень. А тут такое...

— На сделку? — переспрашиваю я.

— Да, — кивает он, не отводя от меня взгляда. — Я пообещал им, что корпорация не станет топить их окончательно, а наоборот — мы смягчим им приговор по их текущему уголовному делу, подключив своих лучших юристов, и обеспечим железобетонную защиту от киллеров Германа в тюрьме. Я дал слово, что они доживут до старости, если прямо сейчас назовут точные координаты. Ради того, чтобы найти тебя, я бы заключил сделку с самим дьяволом, Лиза. Мне плевать на принципы, когда речь идет о твоей жизни. Дибир раскололся первым. Он выдал этот неприметный дом-крепость в глуши, и мы выехали.

Я прижимаюсь к нему, впитывая каждое слово. То, что он сделал и через что переступил ради меня, наполняет сердце такой огромной щемящей нежностью, что в груди становится тесно.

В машине снова повисает тишина, но теперь она другая. Как после долгой изматывающей бури, когда ветер наконец стихает и на землю падают первые лучи пробившегося сквозь тучи солнца.

— Его больше нет, Андрей, — произношу я тихо, глядя на пуговицу его рубашки.

Имя называть не нужно. Мы оба понимаем, о ком речь. И Батянин медленно кивает. Его рука на моей спине замирает, и тогда я поднимаю голову. Его лицо задумчиво, а в темных глазах отражается свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь тонировку.

— Я знаю, — тихо отвечает он. — Герман жил ненавистью, Лиза. Ненависть была его топливом и религией. Он сам загнал себя в эту клетку и запер её изнутри. Я не прощал ему того, что он сделал с моими родителями и не собирался прощать ему то, что он пытался сделать с тобой. Но когда он подставил спину под ту пулю... он уравновесил чаши весов. Смерть забрала всё.

Батянин глубоко вздыхает, словно сбрасывая с плеч невидимую, но невыносимо тяжелую ношу, которую нес десятилетиями.

— Знаешь, — его голос звучит удивительно спокойно и легко, — я думал, что в момент его смерти почувствую триумф. Радость победителя. Но там нет ничего, кроме пустоты. Огромная червоточина, которая зияла внутри меня столько лет, сегодня просто захлопнулась. Я свободен от него... Мы оба свободны.

Я слушаю его и понимаю: вот он, настоящий конец. Никаких призраков и теней за спиной. Прошлое, пропитанное ядом мести, интриг и застарелой ненависти, осталось там, на грязном, развороченном паркете.

Оно мертво. А мы — живы.

Батянин осторожно приподнимает мое лицо за подбородок кончиками пальцев. Он заглядывает мне в глаза, глядя долго и пристально, изучая каждую черточку. В его взгляде светится глубокая, трепетная нежность мужчины, который наконец-то вернулся домой.

Он наклоняется и целует меня.

Это прикосновение — как клятва. Мягкое, глубокое, полное бесконечной благодарности за каждый мой вдох. Его губы скользят по моим, бережно смывая вкус пережитого кошмара, а затем он отрывается от меня. В полумраке салона его взгляд темнеет, становясь пронзительно-жгучим, а голос падает до вибрирующего баса, от которого у меня мгновенно слабеет всё тело.

— Я не собираюсь больше называть тебя просто своей женщиной, Лиза, — чеканит он, медленно поглаживая по щеке кончиками пальцев. — Мне этого мало. Я хочу, чтобы ты носила мою фамилию. Выходи за меня.

Я замираю, забыв, как дышать.

Воздух в замкнутом пространстве машины вдруг становится раскаленным. Опускаю взгляд на свой изодранный, перепачканный чужой кровью и цементной пылью наряд, и из горла сам собой вырывается короткий нервный смешок.

— Делать предложение женщине, которая пахнет гарью и выглядит так, будто ею только что мыли полы в преисподней — это, конечно, верх романтики, Андрей Борисович, — хрипло отзываюсь я. — И не забывай: в придачу к этой сомнительной красавице идут два шумных пацана, помоечный кот, ворон-клептоман и гусь-социопат. Ты уверен, что твоя корпорация потянет такие риски?

Его губы трогает едва заметная, но абсолютно непоколебимая полуулыбка. Пальцы по-хозяйски зарываются в мои волосы на затылке, притягивая еще ближе.

— Моя корпорация и не такое тянула, Лиза, — отрезает он, не сводя с меня взгляда. — Я жду ответ.

Я смотрю в бездонные черные глаза мужчины, который только что спас мой мир, и, не в силах сдерживать подступающие слезы абсолютного счастья, просто киваю:

— Да.

Губы Батянина трогает победная улыбка, полная глубокого облегчения. Не отрывая от меня взгляда, он вслепую нажимает кнопку интеркома на подлокотнике и отдает короткий приказ:

— Трогай.

Двигатель внедорожника тут же послушно оживает с низким утробным рыком, и машина плавно срывается с места, увозя нас прочь и навсегда отрезая от прошлого.