Белоснежка для босса

Глава 51. Искра человечности

Я слышу такой яростный оглушительный рев, как будто на кухне в один миг проснулся разъяренный зверь. Звук такой силы, что он бьет под дых, вышибая воздух из легких. Раскаленное масло, которое соприкоснулось с холодной водой, ответило таким ударом, что даже пол под ногами ощутимо вздрагивает.

Вместе с черной гарью из кухонного проема с сухим треском вылетает ослепительный столб рыжего пламени, а следом за ним в гостиную врывается плотная обжигающая волна пара, и черно-белое марево за долю секунды съедает всё пространство.

Воздух мгновенно превращается в яд, а глаза обжигает так, будто в них плеснули кислотой. Я инстинктивно зажмуриваюсь, чувствуя, как они слезятся, а потом мне становится не до этого из-за того, что горло сдавливает сухим мучительным спазмом. Ну еще бы! Ведь в воздухе не просто дым, а какая-то густая маслянистая гадость, от которой организм выворачивает наизнанку.

— Какого?!.. — захлебывается Герман, и его хватка на моей талии на мгновение слабеет.

Я резко опускаюсь на корточки и утыкаюсь лицом в край своего шелкового халата, пытаясь отфильтровать хоть глоток воздуха. Сердце колотится в горле, легкие горят, но я заставляю себя смотреть сквозь резь в глазах.

В этот же миг из темного коридора, сквозь пыль выбитой двери, раздается резкий сухой щелчок. Снайпер!

Бейбарыс, видимо, решил, что начался штурм снаружи и поспешил выстрелить, пока видимость не исчезла полностью. Вспышка и грохот на кухне дезориентируют его, инстинкт срабатывает быстрее приказа, и он нажимает на курок. Пуля с визгом прорезает задымленное пространство гостиной и проходит в каких-то сантиметрах от головы Батянина.

Вижу, как он инстинктивно пригибается, уходя в перекат, и натягивает ворот куртки на нос, пытаясь рассмотреть нас сквозь черную взвесь... а затем слышу, как пуля рикошетит. Ударившись в бетонную опору за его спиной, она с диким звоном уходит в потолок, прямо в массивный стальной узел, держащий тяжеленную конструкцию вентиляции и декоративного короба.

Металл стонет. Сначала это тонкий музыкальный звук, который тут же перерастает в жуткий, утробный скрежет рвущихся болтов. Пуля перебила какой-то важный крепеж под самым потолком, и там, за декоративными панелями, что-то скрежещет и сыпется.

Я задираю голову и холодею.

В таких домах, как у Германа, не ставят обычные кондиционеры — здесь всё скрыто за потолком. Там, под самым бетоном, тянутся массивные магистрали приточно-вытяжной вентиляции: тяжеленные короба из толстой оцинкованной стали, обмотанные слоями звукоизоляции. В обычное время они бесшумно качают тонны воздуха, но сейчас, подбитая пулей, эта многометровая стальная змея превратилась в смертельную ловушку.

Огромный соединительный узел — тяжелый распределительный куб, к которому сходятся все воздуховоды, — только что лишился опоры. Я вижу, как стальные шпильки толщиной в палец лопаются одна за другой, не выдерживая веса конструкции, и массивная бандура вместе с кусками гипсокартона и декоративной подсветкой начинает медленно крениться вниз.

Герман бешено трет глаза свободной рукой с перекошенным от ярости и непонимания лицом и кашляет.

Пистолет в его правой руке болтается, направленный куда-то в пол, но даже в этой неожиданной ситуации он инстинктивно пригибается, закрывая лицо локтем, и действует, как зверь, привыкший к опасности... однако он не смотрит вверх! Не видит, что над его головой тяжеленная стальная махина короба, подбитая шальной пулей, начинает свой смертельный путь вниз. Прямо на его макушку.

Всё происходит как в замедленной съемке.

В этот момент во мне, казалось бы, должно было проснуться торжество. Ненависть, страх, память о том, как он только что вдавливал пистолет в мой висок... всё это должно было заставить меня замереть. Подумать: «Так тебе и надо!..»

Но в голове внезапно становится пусто и звонко.

Тело решает за меня. Я ведь просто обычная женщина с нормальными рефлексами, которая не может видеть, как живого человека сейчас раздавит в лепешку. Страх за собственную шкуру на мгновение отступает перед первобытным ужасом от того, что сейчас произойдет, и я вскакиваю. Ноги сами собой напрягаются и пружинят, выталкивая меня вперед. Колено прошивает острой болью, но я её почти не чувствую.

— Герман! — хриплю в едкий туман.

Влетаю в него со всей силы, как регбист, вкладывая в этот толчок все свои килограммы. Мое плечо с тупым хрустом врезалось в его грудь, и мы оба каким-то невообразимым клубком из отборных ругательств Германа и перепутанных ног — катимся по паркету прочь от опасного места.

В ту же секунду за моей спиной раздается звук, от которого вздрагивают стены.

БУХ!

Пол подпрыгивает подо мной, когда стальная махина с оглушительным лязгом впечатывается в паркет. Звук такой, будто прямо в комнате столкнулись два поезда. Лязг металла о паркет отдается в зубах, и нас всех накрывает фонтаном бетонной крошки и известковой пыли. Что-то острое болезненно царапает меня по руке, обжигая кожу, но адреналин глушит всё.

А затем в черном тумане наступает тишина.

Я лежу на Германе, хрипло кашляя и пытаясь проморгаться. Пыль медленно оседает серым налетом на моих волосах и его бледном лице, и мои глаза жжет так, что слезы текут ручьем, смывая сажу. Сквозь звон в ушах слышу новый звук — свист холодного уличного воздуха. Кажется, вскрытое окно в эркере, которое Батянин высадил, вдруг сработало как мощная вытяжка.

Плотная неподвижная пелена дыма оживает, закручиваясь в серые спирали, и её начинает стремительно тянуть через всю залу в сторону открытого проема. Жадно хватаю ртом этот ворвавшийся в дом свежий воздух, чувствуя, как он вытесняет масляную гарь.

На уровне пола, где мы лежим, дым редеет первым, но над нами под самым потолком всё еще висит тяжелое черное марево. Оно пока еще скрывает нас от снайпера в коридоре, но я понимаю: у нас есть совсем мало времени, пока сквозняк не очистит комнату полностью и мы снова не окажемся как на ладони.

Я перевожу дыхание и опасливо опускаю взгляд на Германа.

Он так и не попытался подняться или схватить пистолет. Вместо этого неподвижно смотрит вверх, и в его взгляде такой шок, какого я никогда не видела у взрослых мужчин. Он медленно переводит глаза на развороченный пол в паре сантиметров от своего бока, откуда торчит острый, как бритва, край искореженной стали...

А потом смотрит на меня.

В его глазах больше нет ни капли недавней издевательской силы. Там — странное дело! — полный крах всего, во что он верил. В его мире жертвы не спасают своих палачей. Он пытается найти в моем поступке подвох, хитрость, расчет... и не находит. Только глупое, в его понимании, человеческое милосердие.

— Ты… — его голос ломается, и он кашляет, прикрывая рот ладонью.

Я приподнимаюсь на локтях, чувствуя, как мелко дрожат руки. Плечо ноет, а по предплечью течет что-то теплое... наверное, поранилась. Сквозь клубы пара и черного масляного дыма с облегчением замечаю Батянина. Он уже рядом, движется как бесшумная тень, держа проем на прицеле. Его лицо похоже на маску из пыли и ярости.

Но Герман даже не смотрит на брата. Он смотрит на меня так, будто я — инопланетянка, нарушившая все законы его больного мира.

Я спасла его.

И кажется, это только что парализовало его мозг напрочь.