Белоснежка для босса

Глава 52. Ирония судьбы

Я всё еще чувствую под ладонями дрожь Германа, и это осознание бьет по мозгам сильнее, чем весь хаос вокруг. Я только что спасла человека, который хотел меня уничтожить. Сама. Своими руками.

Пытаюсь сглотнуть, но в горле пересохло, а на языке держится противный привкус жженого пластика, извести и машинного масла. Горло саднит, голова кружится, а перед глазами всё плывет.

Сквозь серые клочья дыма, которые тянет по комнате холодный сквозняк из открытого окна эркера, я смутно вижу, как мечется тонкий красный луч. Кажется, что лазер снайпера сошел с ума. Слепой суетливый огонек прыгает по стенам, по развороченному паркету и острым краям упавшего вентиляционного короба. Бейбарыс там, в коридоре, за облаком пыли от выбитой двери, окончательно ослеп. Он не понимает, что произошло и не видит цель, поэтому этот красный глаз мечется в поисках хоть чего-то, во что можно всадить пулю, чтобы выслужиться перед опасным хозяином.

— Лиза! — доносится до меня хрипло-надтреснутый голос Батянина.

Я вижу его силуэт. Пригнувшись к полу, он движется ко мне, и его фигура кажется огромной и нереальной в этом тумане. Он тянет ко мне руку, собираясь вырвать меня из этого ада и закрыть собой. В его глазах такая отчаянная решимость, что мне хочется расплакаться прямо здесь, на грязном полу.

Торопясь скорее оказаться в его объятиях, я начинаю подниматься на дрожащих ногах. Ободранное колено невыносимо саднит, когда я упираюсь им в паркет и цепляюсь пальцами за край дивана, пытаясь обрести равновесие.

И это становится моей главной ошибкой.

Мое движение в этой серой каше — как яркая мишень в тихом тире. Единственное живое шевеление среди неподвижных обломков. И красный луч, до этого бестолково лизавший потолок, вдруг делает резкий зигзаг. Ныряет вниз и намертво замирает...

...у меня на груди.

Маленькая ярко-кровавая точка чуть дрожит на ткани моего белого шелкового халата прямо над сердцем.

Холод прошивает меня от макушки до пяток, и я замираю, боясь даже вздохнуть. Я знаю, что сейчас последует за этим огоньком. Секунда. Может, меньше. Смерть смотрит на меня этим крошечным рубиновым глазом, и я физически чувствую её холодное дыхание.

Внезапно Герман как-то глухо хмыкает и выдавливает из себя хриплый каркающий смешок, глядя на то, как лазерная метка светится на мне.

— Ты посмотри на этого дебила...

Мрачко всё еще сидит на полу, привалившись спиной к обломкам, но его лицо искажается. И нет, это не страх за меня, а раздражение. Чистое высокомерное презрение к исполнителю, который посмел самовольничать. Он тянется рукой к рации на поясе, нажимает кнопку, и его пальцы судорожно впиваются в пластик.

— Бейбарыс, отставить! — орет он в микрофон. — Слышишь, урод?! Я не давал команды «фас»!

Но из динамика доносится лишь мертвый статический треск. Глушилки Батянина работают на совесть, и связи нет. Снайпер в коридоре оглох и ослеп, он один в темноте со своей неуверенностью, и единственное, что он видит — это мое пойманное движение.

— Сдохнет — лично уволю! — рявкает Герман, и в этом «уволю» слышится такой смертный приговор, что у меня волосы встают дыбом. — Она моя. Не стрелять!

В его глазах вспыхивает бешеная, черная ярость, и я вдруг до дрожи ясно понимаю: это никакое не благородство.

Он не пытается отплатить мне за спасение. В нем просто вопит жадный больной инстинкт собственника. Я только что вытащила его из-под обломков и в его сдвинутой реальности окончательно превратилась в личный бесценный трофей. В занятную вещицу, которая вдруг выкинула очередной немыслимый фокус и спасла хозяину жизнь. А теперь какой-то наемный дурак в коридоре посмел навести на нее прицел и собирается испортить его новую игрушку, которую он только-только распробовал. Вот Германа и рвет на части от возмущения. Никто, кроме него самого, не имеет права решать, жить мне или умереть.

— Куда встала, дура?! — рычит он уже мне, делая рывок, резкий и хищный, как у кобры, а затем его пальцы грубо, до хруста в костях, впиваются в мои плечи.

Герман до последней секунды уверен в своей неуязвимости. В том, что он — центр этой вселенной, где пули обязаны облетать его стороной.

— Идиотка... - шипит он, с силой отшвыривая меня в сторону и разворачивается спиной к выбитой двери.

Он делает это так властно и самовлюбленно, что даже не замечает, что полностью перекрыл траекторию луча. И сам стал той единственной целью, которую видит снайпер в прицеле сквозь черные клочья марева.

— Эй! Урод! Я тебе... — Герман вскидывает руку, собираясь крикнуть отбой в темноту коридора прямо в прицел Бейбарысу. Он уверен, что одного его вида хватит, чтобы стрелок убрал палец со спускового крючка.

Но его снайпер там, в коридоре, ничего не слышит. После взрыва на кухне и грохота рухнувшего железа у него наверняка так же контуженно гудит в ушах, как и у нас, а крик Германа просто вязнет в этом гуле. И стрелок не боится зацепить хозяина по одной простой причине: в этой клубящейся серой каше из дыма и известковой пыли он вообще не различает, кто есть кто. Для него мы сейчас — просто два темных, размытых силуэта. Он видит снаружи лишь то, как подсвеченная лазером мишень — я, — вдруг делает обманчивый агрессивный рывок к его боссу, и наши тени сливаются. Для наемника, до краев накачанного адреналином, это выглядит как отчаянное нападение. Он уверен, что спасает Германа, и на голых рефлексах бьет туда, где секунду назад горела красная точка.

Грохот выстрела в замкнутом пространстве кажется глухим эхом после обрушения потолка. Но я слышу другой звук. Жуткий и какой-то... мокрый.

Такой, будто по сырому бетону со всей дури ударили тяжелой доской.

Тело Германа конвульсивно выгибается дугой, и его грудь выталкивает вперед, прямо на меня. Тяжелая пуля, выпущенная почти в упор, обладает чудовищной силой. Я слышу, как из его легких со свистом выходит весь воздух, превращаясь в невнятный хрип. Его пальцы, впившиеся в мои плечи, на мгновение сжимаются так сильно, что я едва не теряю сознание от боли, а потом… они просто соскальзывают, царапая кожу ногтями.

— Гх-а... - странно булькает он, и его глаза, только что горевшие яростью всесильного бога, внезапно тускнеют.

В них отражается почти детское недоумение. Он не верит. Просто не желает осознать, что его — великого неприкасаемого Германа Мрачко, — только что пробил куском свинца его же собственный человек-шестерка.

— Герман! — испуганно выдыхаю я.

Что-то невыносимо горячее орошает мою грудь. Много горячего. Слишком много. А затем Мрачко начинает заваливаться на меня, тяжело и неумолимо, как срубленное дерево. Его вес тянет меня за собой вниз в пыль, и я не могу, не хочу сопротивляться. Мои ноги подкашиваются от ужаса.

— Надо же... - хрипит он мне прямо в лицо. — Ошибся...

Изо рта у него толчком выплескивается густая алая влага, мгновенно пропитывая мой светлый халат липкой тяжестью. Мы вместе оседаем на пол, и его тело обмякает, превращаясь в неподъемную массу. Краем глаза улавливаю рывок Батянина ко мне, но его голос сейчас звучит в моих ушах будто из-под воды.

— Лиза! — этот крик наполнен такой болью, что у меня внутри всё переворачивается.

Но я в своем оцепенении не могу оторвать взгляд от лица Германа. Он лежит, уткнувшись щекой в грязный пол, возле того острого куска стали, от которого я его спасла пару минут назад. Его пальцы всё еще слабо подергиваются, пытаясь зацепиться за мои предплечья.

Какая же страшная ирония судьбы...

Человек, который хотел меня растоптать, закрыл меня собой просто потому, что его эго не позволило смерти забрать его добычу раньше времени. Он спас меня, пытаясь спасти свою вещь!

Господи...

Над нами продолжает свистеть ветер из открытого окна, жадно выдувая последние клочья черного дыма, обнажая разгром, кровь и финал этого безумного утра.

— Лиза! Ты как?! — Батянин падает рядом на колени, и его руки, сильные и дрожащие, обхватывают мое лицо, поворачивая к себе.

Он лихорадочно осматривает меня расширенными от ужаса глазами, ищет на мне рану, не понимая, чья это кровь. Его лицо наполнено таким страхом, который не под силу внушить ни одному врагу. Так боятся только за тех, кто дороже жизни.

Я смотрю на него, на своего Андрея, огромными глазами и не могу произнести ни слова. Горло забито пылью и слезами. У меня на груди — чернеющее в тусклом свете пятно. Но я знаю, что это не моя кровь. Я жива.

— Андрей… — только и могу выдавить хриплым шепотом.

Мои пальцы касаются его лица, оставляя грязные следы на пыльной коже. Его ладони судорожно скользят по моим плечам, шее, ключицам, сминая пропитанный чужой кровью шелк. Он ищет пулевое отверстие, рваную рану под этим страшным красным пятном... и не находит. Вижу, как в его потемневших глазах на секунду застывает непонимание, а затем вспыхивает оглушительное, сбивающее с ног осознание...

Его женщина невредима.

Из груди Батянина вырывается судорожный, надломленный выдох — звук, в котором осыпается пеплом вся его стальная выдержка. Самый сильный человек в моем мире прямо сейчас буквально оседает, теряя точку опоры от обрушившегося на него облегчения.

— Я здесь, хорошая моя, я здесь... - шепчет он, прижимая меня к себе так крепко, что становится больно, но эта боль сейчас — самое лучшее, что я когда-либо чувствовала. — Всё кончено. Слышишь? Всё кончено.