Белоснежка для босса

Глава 35. Коллективный шок

Глядя сквозь тонированное стекло мощного внедорожника на проплывающие мимо утренние улицы, я всё никак не могу избавиться от стойкого ощущения сюрреализма происходящего.

Еще вчера в это же самое время я стояла на продуваемой всеми ветрами остановке, переминаясь с ноги на ногу, и ждала свою вечно переполненную маршрутку. Вдыхала запах сырости и выхлопных газов, мысленно прикидывая, успею ли проскочить через турникеты до начала рабочего дня. А сегодня...

Сегодня я сижу в изолированной от внешнего шума кожаной капсуле автомобиля премиум-класса. Воздух идеальной температуры здесь пахнет тонким, едва уловимым ароматизатором, а в зеркала заднего вида и лобовое стекло я то и дело ловлю взглядом два черных джипа. Один едет впереди, прорезая утренний трафик, а второй неотступно следует за нами, прикрывая тылы.

Самый настоящий президентский эскорт, а не обычная поездка на работу.

Батянин молча сидит рядом со мной. Всё его тело, скрытое идеально скроенным тёмным костюмом, напряжено, и я вижу, как его хищный взгляд непрерывно сканирует улицу за стеклом, оценивая окружающую обстановку. Сейчас он на сто процентов стратег, просчитывающий угрозы от Германа Мрачко, но его правая рука крепко, до легкой боли в костяшках, сжимает мою ладонь. И в этом жесте столько волнующей собственнической нежности, что у меня перехватывает дыхание. Он не отпускает меня ни на секунду.

Внезапно Батянин слегка поворачивает голову, почувствовав моё внимание. Его черные глаза останавливаются на мне, и жесткая складка между бровей чуть разглаживается.

— Тебе не холодно? — спрашивает он своим густым вибрирующим басом, от которого у меня по позвоночнику неизменно бегут мурашки.

Прежде чем я успеваю ответить, он отпускает мою руку, чуть подается вперед и своими большими, сильными пальцами сам застегивает молнию на моей куртке до самого подбородка. Потом заботливо поправляет воротник, случайно коснувшись кожи на шее. От этого мимолетного контакта меня прошибает горячей волной.

— Мне тепло, — выдыхаю я, не в силах отвести взгляд от его лица со шрамом, и крепче сжимаю его пальцы.

Удивительно, но, несмотря на понимание того, что по мою душу открыл охоту непредсказуемый психопат, я совершенно не чувствую страха. Рядом с Батяниным я ощущаю себя так, словно меня со всех сторон окружили непробиваемой каменной стеной.

Кортеж плавно сворачивает на парковку корпорации «Сэвэн» и тормозит прямо у парадного входа.

Обычно генеральный директор никогда не пользуется общественными дверями — для этого есть закрытый подземный паркинг и личный лифт. Но сегодня правила игры изменились. Охранники из машин сопровождения выскакивают первыми, мгновенно оценивают периметр и открывают перед нами дверцы.

Батянин выходит на улицу, разворачивается и подает мне руку. Я опираюсь на его твердую ладонь, выбираюсь из салона, и он тут же притягивает меня к себе, не давая отступить на положенные по корпоративной этике полтора метра дистанции. Мы идем к стеклянным дверям вместе, плечом к плечу.

Как только автоматические створки разъезжаются перед нами, впуская нас в просторный, залитый утренним светом холл первого этажа, происходит то, чего я с некоторым робким трепетом и ожидала.

Гул голосов, звонки телефонов, стук каблуков — весь этот привычный фоновый шум огромного офиса обрывается в одну секунду. Словно кто-то нажал на невидимую кнопку «стоп».

Охранник Пашка, стоящий у турникетов, замирает с приоткрытым ртом, даже не пытаясь проверить наши пропуска. Сотрудники, спешащие к лифтам, останавливаются как вкопанные, и я чувствую на себе десятки ошарашенных глаз. Весь первый этаж, который привык видеть во мне просто вежливого, тихого офис-менеджера Лизу, впадает в состояние тотального паралича.

Но ярче всего эта немая сцена отражается на лице Маргоши.

Она как раз стоит возле кофемашины с бумажным стаканчиком в руках. Увидев, как генеральный директор корпорации ведет меня за руку через весь вестибюль, Маргоша застывает, буквально вытаращив глаза. Её челюсть отвисает так низко, что, кажется, сейчас ударится о стойку, а стаканчик в её руках опасно кренится, угрожая пролить горячий кофе прямо на её идеальные туфли.

Я чувствую, как мои щеки начинают полыхать, но Батянину абсолютно плевать на реакцию зрителей.

Он ведет меня сквозь этот замерший строй прямиком к моему рабочему месту на ресепшене, а затем, остановившись возле моего стула, поворачивается ко мне. Медленно, не обращая внимания на сотню свидетелей, расстегивает мою куртку, помогает мне её снять и лично вешает на вешалку за стойкой. Каждое его движение пропитано такой уверенной, спокойной властью, что у присутствующих, кажется, сейчас случится массовый инфаркт.

— Охрана проинструктирована, — негромко, но так, чтобы слышали те, кому надо, произносит Батянин. — Дождись обеда. Нам нужно будет поговорить обо всём более серьезно, Лиза. Я пришлю за тобой.

Он наклоняется ко мне, и его губы мягко, но уверенно касаются моего виска, и этот поцелуй на глазах у всех — как печать. Как официальное, не терпящее возражений заявление: «Она моя».

— Хорошо, — шепчу я, чувствуя, как земля уходит из-под ног от его близости.

Батянин выпрямляется, бросает короткий ледяной взгляд на дежурящих неподалеку безопасников, проверяя их бдительность, и, развернувшись, направляется к своему VIP-лифту. И только когда двери кабины закрываются за его спиной, весь многолюдный холл, словно вынырнув из глубоководного погружения, синхронно втягивает воздух.

Первой отмирает Юлька. Как только лифт уносит Батянина в пентхаус, она буквально перепрыгивает через пространство, разделяющее наши столы, и с горящими, почти безумными глазами налетает на меня.

— Лиза! — шипит она таким громким шепотом, что слышно, наверное, даже в бухгалтерии на восьмом. — Ты что, ведьма?! Я требую подробностей, немедленно! Это что сейчас вообще было?! У нас генеральный... сам Батянин... только что куртку тебе помогал снять?! И целовал?! Да меня сейчас разорвет от любопытства на тысячу маленьких Юлек!

Я пытаюсь сдержать нервную улыбку, усаживаясь за свой компьютер и включая монитор.

— Юль, успокойся, дыши, — бормочу я. — Всё нормально.

— Нормально?! — Юлька всплескивает руками так, что чуть не сносит органайзер. — Да у нас тут сейчас половина офиса с инфарктом сляжет от твоего «нормально»!

И она не преувеличивает. Словно по невидимой команде, те самые коллеги, которые когда-то шептались по углам о моем нищебродском романе с курьером Яном и отпускали ядовитые, высокомерные шуточки, вдруг начинают стягиваться к стойке.

Я прекрасно помню их смешки и сплетни. Помню, как часть из них глумилась особенно изощренно, отпуская самые грязные шуточки, и как Маргоша строила из себя королеву, публично унижая меня за каждую мелкую оплошность. А теперь, как по волшебству, у них внезапно начинается массовое, почти неприличное переобувание в прыжке.

Толпа сплетниц подбирается ближе, и впереди всех, переминаясь на своих дорогущих шпильках, стоит Маргоша.

На её лице творится настоящая катастрофа. Токсичная стерва внутри неё отчаянно борется с инстинктом самосохранения. Она отлично помнит всё, что говорила мне с осени по весну, пыталась выставить меня дурой и шипела, что Батянину я нужна как зонтик рыбе.

Она пытается натянуть на лицо фальшиво-сладкую, заискивающую улыбку, но губы у неё как-то не очень слушаются.

— Лиза... доброе утро! — воркует она елейным, дрожащим голосом, словно мы лучшие подруги с ясель. — Ой, ты сегодня так прекрасно выглядишь! Прямо светишься! Слушай, давай я эти папки в бухгалтерию отнесу? Зачем тебе утруждаться, ты, наверное, так устала с дороги... Давай-давай, мне вообще не сложно!

Она делает суетливый шаг вперед, прямо к моей стойке, напрочь забыв, что в левой руке всё ещё сжимает свой бумажный стаканчик с недопитым утренним латте. Маргоша так отчаянно спешит выслужиться, так боится не успеть продемонстрировать свою лояльность, что её обычная хищная грация даёт сбой, и она слишком резко тянет на себя тяжелую папку с края моего стола.

Папка, скользкая от глянцевой обложки, предательски выскальзывает из её дрожащих от адреналина пальцев. Маргоша инстинктивно дёргается, пытаясь её поймать, и с перепугу слишком сильно стискивает картонный стакан.

Хлипкая крышка с глухим чпоканьем слетает.

Тёмно-коричневая жижа выплескивается прямо на её светлую, безупречно выглаженную брендовую юбку и брызгами разлетается по глянцевой плитке пола. Папка с грохотом шлепается прямо в эту горячую лужу.

— Ой... черт! — сдавленно ахает она.

От ужаса перед собственным косяком на глазах у «новой хозяйки офиса» у неё буквально подкашиваются ноги. Маргоша неловко оседает на корточки, судорожно пытаясь оттереть намокающие документы голыми руками, размазывая кофейные пятна и окончательно губя свой идеальный маникюр. А затем замирает и медленно, снизу вверх, поднимает на меня глаза.

В них плещется затаенно-животный страх.

Я смотрю на неё и вдруг кристально ясно понимаю, что именно сейчас творится в её голове. Она судит исключительно по себе. Маргоша точно знает: окажись она на моем месте — в статусе неприкасаемой женщины генерального директора, которую привезли под конвоем, — она бы ни за что не упустила такого сладкого шанса. Растоптала бы меня прямо здесь. Подняла бы на смех перед всем замершим этажом, ткнула носом в эту кофейную лужу и процедила бы что-то ядовитое про кривые руки. А потом, возможно, и подняла бы вопрос об увольнении под очередным предлогом.

Так что именно этого сокрушительного удара она сейчас и ждёт, сжавшись, как побитая собака.

Но внутри меня нет ни капли злорадства или желания мстить за все те месяцы, что она целенаправленно поливала меня грязью и унижала в своих офисных чатиках. Честно говоря, мне вообще на нее плевать. Разве что немного смешно и чуточку жаль эту насквозь фальшивую, зацикленную на статусах женщину, которая сама себя загнала в угол собственным ядом.

Я смотрю на нее сверху вниз, потом оглядываю застывших вокруг коллег.

В их глазах я за одну минуту превратилась из матери-одиночки с первого этажа в без пяти минут жену генерального директора, эдакую серую кардинальшу. Они ждут, что я включу стерву, начну задирать нос и упиваться властью.

Но я — это просто я. И мне их страх не нужен.

Вздохнув, встаю из-за кресла, беру со стола пачку бумажных салфеток и протягиваю Маргоше.

— Держи, — говорю отстраненно-будничным тоном, без капли насмешки. — Застирай юбку холодной водой, пока пятно не въелось. Кофе был без сахара, должно легко отойти. А испорченные бланки просто выбрось, я перепечатаю новые. Ничего страшного не случилось.

Маргоша хлопает ресницами, не веря своим ушам. Она механически берет салфетки, медленно поднимается и сдавленно, почти всхлипывая, шепчет:

— С-спасибо, Лиза... Я сейчас... я всё уберу...

Она суетливо сгребает мокрые бумажки и буквально сбегает в сторону туалетов, сгорая от стыда за свою нелепость и от шока из-за моего спокойствия.

Следом за ней тут же начинает суетиться Света из отдела снабжения, пытаясь вытянуть из-под моих рук стопку заявок:

— Лизавета Михайловна, дайте я сама эти накладные разнесу! Зачем вам утруждаться, сидите, отдыхайте, я мигом всё по кабинетам раскидаю!

Я мягко, но твердо отстраняю её руку. Делаю спокойный вдох, выпрямляю спину и с той же легкой самоиронией обвожу притихшую толпу взглядом.

— Девочки, спасибо большое за заботу, но с бумагами я вполне справлюсь сама, — говорю им уверенным голосом. — От того, что меня сегодня подвез Андрей Борисович, новые пропуска сами себя, к сожалению, не оформят. И контракты сами в базу не запрыгнут. Так что давайте просто вернемся к работе, пока нас всех тут не лишили премии за создание пробки у ресепшена.

Толпа замирает в секундном молчании, а затем коллективный шок быстро и необратимо сменяется чем-то гораздо более искренним. Люди тихо переговариваются, расходясь по своим рабочим местам, и бросают на меня уже совсем другие взгляды — как на человека, который не зазвездился.

Уважительные.

Юлька, наблюдавшая за этой сценой, тихо присвистывает и показывает мне большой палец из-под стойки.

— Ну ты даешь, подруга, — говорит она, пряча смешок. — Бедные наши сплетницы. Ты же только что весь контент для токс-чатика зарубила на корню! Придётся им теперь писать страшную правду: Лиза оказалась нормальным человеком. Какой позор.