Белоснежка для босса

Глава 25. Признание Батянина

От возмущения у меня аж дыхание перехватывает. С пылающими щеками я дергаюсь, пытаясь освободиться от его руки, но Батянин держит крепко, словно тисками.

И до меня окончательно и бесповоротно наконец доходит кое-что.

Его ярость, этот жуткий, холодный допрос... это не только ярость босса, обнаружившего угрозу. Это личная, глубокая рана. Он задет, уязвлен и ревнует к Герману. К этому монстру, который притворялся чудиком. Осознание обрушивается на меня лавиной — пугающей, головокружительной и несущей какую-то исковерканную, невозможную надежду.

И вместе с этим осознанием поднимается и моя собственная, до поры задавленная, обида. Обида на его недоверие. На эти подозрения. На то, что он может всерьез думать обо мне такое.

— Как вы можете?! — мой голос сорвался, но я упрямо продолжаю смотреть ему в глаза, стараясь не разрыдаться от обиды. — Какое еще «спать»? Вы вообще слышите себя?! Я соврала про свидание, потому что вы на меня так смотрели... вот я и переволновалась! Хотела, чтобы вы оставили меня в покое, потому что от вашего внимания у меня крыша ехала! А Герман... он просто был... безопасным. Как мне казалось. Он не действовал на меня так, как вы!

— Безопасным? — Батянин отпускает мой подбородок, но его взгляд продолжает сверлить меня насквозь. — Ты садилась в его машину?

— Я... - запиняюсь, теряясь от этого вопроса. — Я помогала ему как-то собрать бумаги в машине. Он уронил папку, листы разлетелись... и ручку он уронил. Я хотела поднять, но случайно поцарапала ему палец...

— Он трогал тебя? Целовал? Был какой-то контакт?

— Нет! Конечно, нет! — я почти выкрикиваю это ему в лицо, потрясенная таким собственническим, абсолютно несвойственным Батянину поведением. — Ничего не было! Только тот один раз, когда я заклеила ему палец пластырем, потому что сама же его поцарапала ручкой. Всё! Весь наш интим ограничился детскими динозавриками на его костяшке!

Вижу, как его челюсти сжимаются так, что кожа на скулах натягивается. Он смотрит на меня с такой неприкрытой, первобытной ревностью, что мне на секунду становится страшно и... странно сладко...

Но обида всё же сильнее.

Я выпрямляюсь в кресле, откинувшись от него.

— Вы затащили меня сюда, чтобы устроить этот унизительный допрос? — Голос мой дрожит, но я заставляю себя заговорить тише и слова выдавливаю четко, глядя прямо в его черные глаза: — Вы что… вы действительно считаете, что я с ним в сговоре? Думаете, что я всё это время работала на него? Сливала информацию о «Сэвэн», пока вы... пока вы сторонились меня? Вы реально верите, что я способна на такое предательство?

Батянин молчит. Он просто смотрит на меня этим своим тяжелым, свинцовым взглядом, в котором смешиваются подозрение, гнев и что-то еще, чему я не могу подобрать названия.

— Разве он не приглашал тебя куда-нибудь сходить вдвоем? — внезапно спрашивает он.

— Предлагал, но я отказывалась...

— Почему отказывалась?

Вопрос звучит так резко, что я вздрагиваю.

— Потому что мне было неловко. И потому что... - я осекаюсь, не зная, как объяснить.

— Потому что что? — Батянин поворачивается ко мне всем корпусом.

Я поднимаю глаза, встречаясь с его взглядом, и тяжело вздыхаю.

— Потому что он мне был неинтересен.

Наступает долгая пауза, во время которой Батянин смотрит на меня так, будто пытается просканировать каждую мысль, каждое слово на предмет лжи. Я выдерживаю этот взгляд, не отводя глаз. Пусть видит. Пусть знает, что я не вру.

Мне действительно плевать на Германа. И единственный мужчина, который занимает все мои мысли последние месяцы, сидит сейчас прямо передо мной.

Неужели он не верит мне?..

В этой оглушительной тишине мне начинает даже физически мерещиться, что между нами вырастает стена — еще выше и холоднее, чем прежде. И следом накатывает страх, что мои слова для него — просто звук, оправдание пойманной с поличным секретарши. Ему не важны мои чувства, ему важна безопасность его империи. А я... я для него всего лишь «брешь в системе», досадная ошибка в расчетах.

В голове снова вспыхивает давнее неприятное опасение: всё, что я себе нафантазировала — те взгляды в коридорах, таинственное покровительство, искры напряжения, — всё это было лишь моей больной иллюзией. Галлюцинацией одинокой женщины, которая приняла подозрительность генерального за особый интерес.

От всех этих мыслей я чувствую себя такой маленькой и глупой в этом огромном кожаном кресле, что остро хочется провалиться скволь землю.

Что ж, в любом случае, пора переходить к сути вопроса.

— Что еще вас интересует? — спрашиваю я сдавленно, глядя в окно на пустую парковку. — Готова ответить на любые ваши вопросы.

Батянин резко выдыхает и теряет свою неподвижность.

— Рассказывай всё, — бросает он. — Каждое слово, которое он тебе сказал. Каждое место, куда он тебя звал. Начинай заново. С самого начала и подробно. Из этой машины ты не выйдешь, пока я не буду уверен, что в твоей голове не осталось ни одной недосказанности.

Я настороженно кошусь на него и, помедлив, начинаю рассказывать более обстоятельно. Путаясь в деталях, выкладываю ему всю историю моего знакомства с Германом и вижу, как лицо Батянина меняется с каждым моим словом. Он больше не перебивает. Он слушает, но это его молчание тяжелее любого допроса.

Когда я заканчиваю, в салоне снова становится тихо. Только где-то вдалеке гудят вентиляционные трубы парковки.

Я сижу, опустошенная, чувствуя себя виноватой без вины. Моё платье измято, прическа наверняка развалилась, но мне всё равно. Я просто хочу, чтобы этот кошмар закончился, потому что в груди всё выгорело, и осталась только звенящая пустота с привкусом страха быть полностью выкинутой из жизни этого человека. Потому что такие, как он, подобные глупые ошибки посторонним, вроде меня, не прощают.

Вот и всё, Лиза. Ты сама разрушила свои надежды, впустив в свою жизнь врага, и теперь этот мужчина, которого ты так глупо и отчаянно полюбила, больше не станет с тобой возиться...

Батянин шевелится в своем кресле, и я сильно вздрагиваю от его неожиданного движения. Жду чего угодно — новых обвинений, приказа выйти вон из его машины и его жизни, холодного «ты уволена»...

Но вместо этого вдруг чувствую, как его большие, горячие ладони накрывают мои нервно подрагивающие пальцы.

Он обхватывает их своими ладонями, полностью поглощая мою дрожь, и я вынуждена открыть глаза.

Его ярость больше не хлещет через край. Она словно замерзла, превратившись в нечто иное — глубокое, пугающее своей концентрацией и неожиданной, почти болезненной нежностью.

Батянин смотрит на меня так, будто заново изучает каждую черточку моего лица.

— Лиза, — зовет он, и на этот раз его голос не лязгает металлом, а звучит низко, с какой-то надломленной хрипотцой. — Посмотри на меня.

Я поднимаю глаза, стараясь не моргать, чтобы слезы, которые всё-таки скопились в уголках, не покатились по щекам.

— Ты меня боишься? — спрашивает он прямо, глядя мне в самую душу своими черными, как бездна, глазами.

Я сглатываю и медленно киваю. Врать бесполезно.

— Д-да... - мой собственный голос звучит хрипло и чуждо, как шелест сухой травы. — Есть такое. Вы сейчас ведете себя... довольно пугающе, Андрей Борисович. И вы на меня так смотрите... как будто хотите наказать. Я никогда вас таким не видела.

Батянин на мгновение закрывает глаза. Всего на секунду. Длинную, тягучую секунду, в течение которой я вижу, как по его лицу пробегает тень — усталости, борьбы, невероятного напряжения. На виске дергается жилка. Он словно силой загоняет обратно тех демонов, что вырвались наружу...

А потом он делает то, чего я никак не ожидала.

Не отпускает мои руки, а наоборот — рывком притягивает их к себе, прижимая к своей широкой груди, прямо поверх плотной ткани пиджака.

— Чувствуешь? — спрашивает, не сводя с меня тяжелого, горящего взгляда.

Под моими ладонями бешено, как загнанный зверь, колотится его сердце в сумасшедшем, неровном ритме. И это совершенно не похоже на сердце холодного, расчетливого бизнесмена.

— Никогда не бойся меня, Лиза. Кого угодно в этом мире — Мрачко, его шпионов, подонков вроде Дибира... Но не меня. Слышишь? Никогда.

Я смотрю на него, чувствуя, как в горле встаёт ком.

— Почему?.. - выдыхаю еле слышно. — Вы только что допрашивали меня как преступницу. Обвиняли меня в связях с вашим врагом! Вы были таким чужим...

Батянин чуть наклоняется вперед, так что кончик его носа почти косается моего. Его глаза в полумраке салона кажутся абсолютно черными, поглощающими свет.

А потом он произносит медленно, чеканя каждое слово:

— Потому что я знаю, какая ты, Лиза. И потому что мы уже встречались раньше.

Мир вокруг меня в это мгновение просто перестает существовать.

Он всё-таки вспомнил...

Я замираю, боясь даже вздохнуть. Звуки парковки, эхо шагов где-то наверху, шум машин — всё исчезает. Остается только его голос. Густой вибрирующий голос, от которого у меня мурашки.

— Ты помнишь тот вечер два года назад? — спрашивает он. — Парк возле отделения больничного травмпункта. Ты сидела на скамейке в темноте и плакала незадолго до развода с мужем. Ты ведь меня вспомнила потом, верно?

— Да, — шепчу я, взволнованная его долгожданным признанием нашего давнего случайного знакомства, и завороженно припоминаю те его драгоценные слова: — Вы тогда сказали: то, что кажется сейчас ураганом...

-...завтра окажется обычным ветром, — произносит Батянин ту самую фразу. — Он пронесется мимо и забудется, как дурной сон. Надо только защититься от непогоды и найти для себя безопасное место.

Один в один. С той же интонацией, с тем же глубоким, бархатистым рокотом, который тогда, два года назад заставил меня встать и идти дальше.

— Я узнал тебя давно, Лиза. Ещё на парковке, в твой первый рабочий день, — его голос становится совсем тихим, почти неразличимым на фоне гулкого биения его сердца под моими ладонями. — Я видел твою душу раньше, чем лицо. И я не собираюсь снова тебя терять.

Его рука медленно перемещается с моих пальцев на затылок.

Тяжелая, горячая ладонь ложится на шею, и я чувствую, как его пальцы жестко зарываются в волосы, сжимая их у самых корней. Это движение лишает меня возможности даже шелохнуться, потому что он не просто обнимает, а фиксирует, заставляя закинуть голову и полностью открыться. Его вторая рука с силой вжимает мои ладони в свой пиджак, словно он хочет, чтобы я кожей впитала ритм его пульса.

Я вижу, как его взгляд темнеет, становясь хищным и абсолютно непроницаемым. В нем больше нет места вопросам — только сокрушительное, ледяное право собственности, которое не терпит возражений. Он возвышается надо мной, заполняя собой всё пространство машины, и в этой властной немоте я читаю окончательный приговор: он меня не отпустит. Никогда.

Батянин медленно подается вперед с пугающей уверенностью зверя, который уже загнал добычу...

И целует меня так, будто ставит клеймо.