Белоснежка для босса

Глава 34. Голос в трубке

Герман ...

Всего шесть букв, но от них веет таким концентрированным ядом, что мне на секунду становится нечем дышать. Еще вчера это имя вызывало у меня лишь досадливое недоумение, а сегодня, после вчерашних откровений Батянина, оно звучит как лязг затвора. Это не просто навязчивый ухажер. Это враг. Психопат, который подбирался ко мне, чтобы ударить по самому больному месту Батянина.

Но странное дело: вместо того чтобы запаниковать, я чувствую лишь острую настороженность. Как будто я случайно оказалась за кулисами опасного, но чертовски захватывающего спектакля.

Телефон продолжает вибрировать, дребезжа по столу, словно откровенно издеваясь над моим ступором.

Я даже не успеваю пискнуть, как над столом нависает тень. Батянин реагирует с пугающей, почти звериной скоростью и без малейшей суеты, одним плавным безапелляционным движением забирает мобильник прямо из-под моих застывших пальцев.

В этом жесте столько спокойной власти, что у меня перехватывает дыхание. Он нажимает на зеленую кнопку и тут же активирует громкую связь, бросив на меня короткий, пронзительный взгляд. Делает это намеренно, демонстративно, глядя мне прямо в глаза, чтобы я видела и понимала: между нами нет и не будет секретов.

Мы в этом кошмаре вместе.

В столовой повисает напряженная тишина, в которую вторгается знакомый вкрадчивый голос.

— Доброе утро, Лиза, — растягивая гласные, мурлычет Герман из динамика. Он говорит нарочито вежливо, с легкой игривой ленцой, явно ожидая услышать мое смущенное бормотание. — Надеюсь, недавний проливной дождь не слишком испортил твое прекрасное настроение? А то я прямо места себе не нахожу, всё думаю о нашей встрече...

Я невольно морщусь, не желая вспоминать тот момент, и кошусь на Батянина.

— Она спала отлично, Герман, — роняет тот своим низким подавляющим басом и припечатывает, ставя бетонную точку: — Под моей личной защитой

Его тон настолько ровный и убийственно холодный, что у меня по рукам бегут мурашки размером с горошину. В этих нескольких словах скрыта такая сокрушительная мощь, что хрупкий телефон на столе, кажется, должен просто треснуть пополам от напряжения.

На том конце провода воцаряется мертвая тишина. Я почти физически ощущаю, как там, за многие километры отсюда, Герман переваривает услышанное. Как с треском спадает его маска добродушного, неуклюжего ухажера.

Секунда, две, три...

А затем из динамика доносится смешок. Тихий, скрипучий и лишенный веселья. Смех настоящего, слетевшего с катушек психопата.

— Надо же, братец... - тянет Герман, и его голос неузнаваемо меняется. Из него разом уходит вся слащавость, оставляя только голую, концентрированную ненависть и ядовитую насмешку. — Какая досада. Я искренне надеялся услышать ее милый сбивчивый голосок, который так забавно извинялся передо мной за испорченные брюки и броски в лужу, а слышу снова тебя, Андрей. Как предсказуемо.

— Привыкай, — ровно, словно ударяя кувалдой по бархату, отзывается Батянин. — Теперь на её линии всегда буду я.

Я сижу, затаив дыхание, и чувствую нечто совершенно ненормальное.

По всем законам логики я должна трястись от страха. Человек на том конце провода — манипулятор, который использовал меня вслепую, монстр из прошлого моего мужчины. Но вместо леденящего ужаса меня накрывает странный, будоражащий кровь азарт.

Я перевожу взгляд на Батянина.

Он стоит в расстегнутой на пару пуговиц рубашке, расправив свои невероятные, широкие плечи, и выглядит при этом как ожившее воплощение античной силы. Никакой суеты. Никаких криков. Абсолютный, тотальный контроль. И это зрелище интеллектуальной дуэли двух гениальных манипуляторов завораживает меня настолько, что я забываю моргать.

— Какой пафос, братец, — тихо смеется Герман на том конце провода, и в его смехе слышится откровенное, почти гурманское удовольствие. — Ты, наверное, уже наплел ей с три короба? Нарисовал меня злым гением, который строил многоходовые коварные планы, вычерчивал графики и маниакально выслеживал её по подворотням? Признаюсь, это льстит моему эго. Но... придется тебя разочаровать.

Герман делает театральную паузу, словно давая нам время проникнуться моментом.

— Правда куда прозаичнее, Андрей. И смешнее. Я ничего не подстраивал. Никаких планов. Я просто действовал абсолютно спонтанно. Она сама буквально падала мне в руки! То кофе меня прольет, то зонтиком ткнет, то в лужу спихнет с таким искренним испугом на лице. Знаешь... - его голос внезапно становится мягче, обретая какие-то почти человеческие, но оттого еще более жуткие интонации, — я даже по-настоящему скучаю. В моем предсказуемом мире так не хватает её уникального таланта меня повеселить. Без её бесконечных очаровательных косяков стало чертовски скучно, Андрей. Верни мне её.

Я слушаю это, и у меня волосы шевелятся на затылке от сюрреализма происходящего.

Мне не по себе от того, как легко Герман жонглирует смыслами. Неизвестно, конечно, действительно ли он не выслеживал меня лично, но то, что он пользовался моментом, дергая за ниточки моей неуклюжести и эмпатии — это факт. Однако страха нет. Есть только гипнотическое восхищение тем, как Батянин спокойно держит его удар.

Он даже не меняет позы. На его лице лишь чуть резче обозначается шрам, когда он чуть склоняет голову набок.

— Придется тебе поискать себе других клоунов, Герман, — голос Батянина звучит еще тише, но в его тоне словно лязгает обнаженная сталь. — Лиза больше не участвует в твоем шапито. Твоя игра закончилась ровно в тот момент, когда она переступила порог моего дома.

— Твоего дома? — Герман цокает языком, и его тон становится холоднее, теряя игривость. — Как трогательно. Ты спрятал её за своими высокими заборами? Нанял армию охранников? Думаешь, это её убережет? Ты же знаешь меня, Андрей. Я люблю ломать чужие игрушки. Особенно те, которые ты так трепетно прячешь в сейф.

Это чистая провокация.

Прощупывание границ, шахматный ход, призванный вывести противника из равновесия и заставить его сорваться, проявляя слабость.

Невольно я вжимаюсь спиной в стул, ожидая, что Батянин сейчас взорвется. Любой мужик бы взорвался, услышав, как его женщину называют «игрушкой, которую сломают».

Но вместо этого этого в ответ на угрозу он усмехается с таким холодным мужественным достоинством, что у меня внизу живота всё сладко скручивается.

— Ты скучаешь не по ней, Герман, — говорит он будничным тоном. — Ты скучаешь по тому, что не смог у меня забрать. И уже не заберешь. Ты можешь ломать только то, до чего способен дотянуться. А здесь у тебя руки коротки. Сделаешь хоть один шаг в её сторону, и я перестану быть цивилизованным. Это не игрушка. Это шах и мат, брат.

Не дожидаясь ответа, Батянин спокойно нажимает кнопку отбоя.

Экран гаснет. Связь обрывается, отсекая ядовитый голос Германа и оставляя нас в звенящей тишине столовой.

Я сижу, приоткрыв губы, и чувствую, как по венам носится адреналин.

Это неправильно, аморально и дико, но... Боже мой, как же это было захватывающе! Я только что видела, как мужчина моей мечты без единого матерного слова, без крика и истерики, одним лишь интеллектом и несокрушимой уверенностью размазал по стенке опасного психопата.

Хотя где-то на самом краю сознания уже бьется ледяная, отрезвляющая мысль: такие, как Герман, подобного не прощают.

Этот короткий щелчок отбоя, оборвавший его на полуслове, это хлесткое, властное последнее слово, оставшееся за Батяниным, — чистой воды публичная пощечина. Минута абсолютного унижения, которая непременно нам аукнется, потому что уязвленный монстр с ущемленным эго обязательно вернется выбивать долги. Рассудок в панике кричит, что мы только что плеснули канистру бензина в костер его больной одержимости, и этот шаг сделает его еще опаснее, еще изощреннее...

Но парадокс в том, что прямо сейчас меня это совершенно не волнует.

Глядя на Батянина, я физически не могу заставить себя дрожать от страха перед грядущими последствиями. Рядом с ним я чувствую себя в безопасности, как за спиной у титана, которому по силам удержать любое рухнувшее небо.

Он медленно поворачивается ко мне.

Его черные глаза всё еще темны от сдерживаемой ярости, а грудная клетка тяжело вздымается под рубашкой. Наверное, ждет, что я сейчас начну переживать и трястись от осознания того, что Герман бросил нам открытый вызов.

Он делает шаг ко мне, готовый, видимо, привести меня в чувство и успокоить.

— Андрей... - выдыхаю я, глядя на него снизу вверх блестящими глазами.

— Лиза, — начинает он своим густым, обволакивающим голосом, и его руки ложатся на мои плечи, тяжелые и приятно заземляющие. — Не бойся. Пока я рядом...

— По-моему, со мной что-то не так, — перебиваю я его, не в силах сдержать нервную, почти восхищенную улыбку, которая сама собой лезет на губы.

Батянин осекается. Он хмурится, его пальцы чуть сильнее сжимают мои плечи, сканируя мое состояние.

— Что? — осторожно спрашивает он.

— Мне должно быть страшно до чертиков, — признаюсь я, глядя прямо в его бездонные глаза, чувствуя, как от его близости кружится голова. — Этот человек только что угрожал мне. Он псих. А мне почему-то... мне было безумно интересно вас слушать. Вы как два гроссмейстера, которые бьются не на жизнь, а на смерть. Может, это ненормально и мне должно быть жутко, но...

Я делаю судорожный вдох, впитывая его по-мужски приятный запах.

-...но когда ты так говоришь и так на него давишь своим спокойствием... я вообще ничего не боюсь. Кажется, со мной что-то не так, раз я ловлю от этого кайф.

Целую секунду Батянин просто смотрит на меня, переваривая услышанное.

Жесткая складка между его бровями разглаживается, а в глубине черных зрачков вдруг вспыхивает совершенно шальной, горячий огонек. Удивление сменяется откровенным, собственническим мужским удовлетворением.

Он не ожидал от меня такой реакции. Ждал слез, а получил восхищение.

Уголок его губ дергается в полуулыбке. Его ладони скользят с моих плеч на шею, зарываясь в волосы, и он притягивает меня к себе так близко, что я упираюсь грудью в его твердый торс.

— С тобой всё так, Лиза, — низко, с хрипотцой произносит он, и в его голосе звучит такая нежность, смешанная с тихой страстью, что у меня слабеют ноги. — Ты просто начинаешь понимать, на чьей ты территории. Ты моя женщина. И я никому не позволю диктовать тебе правила. Тем более ему.

— Ого... - выдыхаю я с нервным смешком, пытаясь хоть немного сбить градус собственного сердцебиения, чтобы окончательно не расплавиться в его объятиях. — Звучит так, будто ты отвоевал у злодея не обычную женщину с двумя детьми и скверным гусем в анамнезе, а как минимум стратегически важную территорию с залежами алмазов. Кажется, меня только что официально повысили из офис-менеджеров в главные трофеи. Неужели этот сомнительный объект стоит таких масштабных оборонительных мер?

Батянин издает тихий, рокочущий смешок, от которого у меня внутри всё вибрирует.

— Стоит каждой потраченной секунды, — он почти касается моих губ, а затем его взгляд снова становится расчетливым и ледяным. — Но если ты принимаешь мою защиту, Лиза, то с этой секунды мы уже играем по-крупному, — его пальцы на моем затылке сжимаются чуть жестче, заставляя меня смотреть только на него. — Герман сделал свой ход и показал, что знает, где мы. Значит, прятаться больше нет смысла. Теперь моя очередь. Собирайся, мы едем в офис.

Я чуть заторможенно моргаю, еще не до конца вынырнув из-под власти его сокрушительно харизматичного голоса:

— В офис?..

- Да. Как ты и хотела. И ты будешь у меня на виду, — чеканит он, и в его тоне звучит непререкаемая власть. — Я превращу каждый твой день в неприступный бункер, и мне плевать, кто и что об этом скажет в корпорации. Готова к открытой войне?

Я смотрю в его обжигающе-черные глаза, четко осознавая, что моя прежняя тихая жизнь закончилась безвозвратно. Мир сузился до линии фронта, где я — главная мишень.

Но парадокс в том, что отступать мне совершенно не хочется. Рядом с этим мужчиной кажется возможным бросить вызов кому угодно.

- Готова, — выдыхаю я, не колеблясь ни мгновения.

Батянин властно притягивает меня к себе.

Его губы накрывают мои с такой бескомпромиссной жадностью, что все мысли о Германе, угрозах и офисных интригах мгновенно выветриваются из головы, оставляя только пульсирующий жар и уверенность: пока этот мужчина держит меня в своих руках, весь остальной мир может катиться к черту.