Белоснежка для босса

Глава 29. Белоснежка и Чудовище

Вечер в этом огромном, пугающе тихом особняке наступает как-то внезапно. Кажется, только что мы сражались с гусем Гришей и пытались оторвать Павлика от бирюзовой воды пруда, а теперь дом погрузился в глубокий торжественный покой.

Я остаюсь одна. Ну, почти одна.

Брожу по коридорам этого дома-замка и разглядываю интерьер. Здесь всё безупречно. Идеально выверенные углы, дорогой камень, тяжелые портьеры, которые, кажется, способны заглушить даже звук ядерного взрыва. Но за этой роскошью я отчетливо чувствую холод. Этот дом — не чувствуется жилым теплым местом, оно больше напоминает по своей атмосфере какой-то... склеп.

Роскошный, высокотехнологичный, охраняемый склеп, в котором Батянин замуровал себя добровольно.

Я буквально кожей ощущаю, как здесь было тихо до нашего приезда. До того, как Павлик не пронесся по этим полам в грязных кроссовках, а Гриша не огласил окрестности своим победным гоготом, Батянин жил здесь, как в вакууме, среди холодного камня и собственного одиночества.

Моя сестра Машка, всё еще пребывающая в состоянии счастливого кулинарного шока, наконец-то угомонилась в гостевом крыле после десятка восторженных возгласов о профессиональной немецкой плите и помощниках, которые обращаются к ней на вы. А для детей Батянин выделил целый блок в восточном крыле, соединенный общим игровым холлом. Это гениальное и одновременно пугающее своей рациональностью решение: у каждого из мальчишек теперь своя отдельная спальня, но двери обеих выходят в просторную общую зону.

Проверив старшего, я на цыпочках прохожу через игровую, заставленную коробками с логотипами элитных магазинов игрушек, и заглядываю в комнату к младшему.

И вот тут мое сердце пропускает удар.

Кровать Павлика пуста. Одеяло откинуто, подушка сиротливо смята, а на ковре не хватает любимого Мегатрона. Этот маленький проныра обладает талантом просачиваться сквозь закрытые двери, когда ему очень нужно продолжить «научные исследования». И если он влезет в систему охраны или нажмет не ту кнопку на каком-нибудь сенсоре, хозяин дома вряд ли оценит любознательность моего сына.

Быстро выхожу в коридор, пытаясь унять легкое беспокойство, и иду на еле уловимый звук голоса. Он доносится из-за приоткрытой дубовой двери в конце коридора. Кажется, там находится библиотека.

Я замираю в дверях при виде открывшегося мне зрелища.

Батянин не похож на заботливую няню. Он сидит в глубоком кожаном кресле, подтянув рукава белоснежной рубашки, и в руках у него комикс Павлика про трансформеров. Андрей держит его так, будто это секретный отчет о слиянии корпораций, а мой сын устроился прямо у его ног, затаив дыхание.

— "Цель обнаружена. Перехожу в режим полной ликвидации", — произносит он.

Боже, этот голос.

Это похоже не на чтение сказки, а на рокот тяжелой артиллерии, от которой вибрирует воздух в комнате и, кажется, каждая клеточка моего тела. Он говорит абсолютно ровно, с присущей ему стальной серьезностью, и от этого Мегатрон в его исполнении звучит по-настоящему пугающе и чертовски властно.

Даже Павлик замирает от полноты впечатлений, боясь шелохнуться. Для него сейчас вершится история вселенной.

Батянин не сюсюкает и не пытается подстроиться под ребенка. Общается с моим сыном-пятилеткой, как с равным, всерьез обсуждая тактико-технические характеристики пластмассового робота. И именно эта его серьезность и готовность тратить свое время на обсуждение подобных вещей делает его в моих глазах не просто покровителем, а кем-то гораздо более опасным для моего сердца. Под этой гранитной броней чувствуется такое глубокое уважение и интерес к миру моих детей, что у меня щемит сердце от нежности.

Я смотрю на его профиль — резкий, волевой, со шрамом, который в теплом свете торшера кажется серебряным следом от молнии. Внутри меня что-то предательски ноет. Моя женская суть, которую я так долго держала в узде, сейчас буквально млеет, видя прежде недосягаемого генерального директора корпорации «Сэвэн» в домашней обстановке.

Я делаю шаг в комнату, и половица под моей ногой едва слышно скрипит.

Батянин мгновенно вскидывает голову. В его глазах на долю секунды вспыхивает настороженность, но, увидев меня, он расслабляется. И этот переход от готовности к атаке к мягкому вниманию обжигает меня сильнее, чем любой поцелуй.

— Павел настаивал на проверке боеготовности сектора, — негромко, с легкой хрипотцой произносит он, кивая на моего притихшего непоседу.

Я подхожу ближе. Павлик уже едва держит глаза открытыми, и его голова медленно опускается на колено хозяина дома. Тот сидит неподвижно, позволяя ребенку использовать себя как опору.

— Я заберу его, — шепчу тихо, протягивая руки. — Ему пора спать.

Батянин молча встает и берет уснувшего ребенка на руки — причем Павлик даже не просыпается, а только чмокает губами, — и переносит его на широкий кожаный диван в глубине библиотеки. Он накрывает его пледом, создавая между нами и ребенком преграду из высокой спинки дивана и массивного журнального стола.

Теперь мы стоим в полумраке, отрезанные от всего мира стеллажами. Напряжение, которое я успешно игнорировала весь день, вдруг вспыхивает между нами с новой силой.

Батянин делает шаг ко мне, сокращая дистанцию до минимума, и мы оказываемся так близко, что я чувствую запах его кожи.

— Спешить некуда, — говорит он, не сводя с меня своих жгучих черных глаз. — Побудь со мной еще немного.

Атмосфера в библиотеке мгновенно меняется. Воздух становится густым, наэлектризованным. Я смотрю на его крупные сильные руки, которые сейчас аккуратно закрывают комикс, и невольно вспоминаю, как сегодня он ими вжимал меня в сиденье машины.

— Андрей, — нарушаю я тишину шепотом, чувствуя, как пульс частит где-то в районе горла. — Я ведь думала, что ты просто выделишь нам гостевую, а ты подготовил для нас что-то невероятное. Этот вольер... и специалист из зоопарка? Мы ведь ехали меньше часа! Это совершенно нерационально. Как ты вообще успел?

В мягком свете торшера его глаза кажутся черными бездонными колодцами. Он молчит, изучая мое лицо, и я вижу, как постепенно разглаживается жесткая складка между его бровей.

— Ты недооцениваешь стратегическое планирование, Лиза, — его голос падает до опасного, вибрирующего рокота. — Я давно понял, что Герман вычислит тебя рано или поздно, это был лишь вопрос времени. Поэтому я еще вчера отдал приказ подготовить это крыло. Твой ворон с гусем — не государственная тайна, и вольер ждал на складе. А орнитолог... - он наклоняется ко мне, почти лишая меня личного пространства, -...она приехала сюда по первому звонку моего помощника еще до того, как мы выехали из ресторана.

Он делает паузу, и его взгляд становится обжигающе откровенным.

— Я собирался поговорить с тобой сегодня после свадьбы. Спокойно. Показать тебе дом и предложить переехать. Был уверен процентов на девяносто, что ты согласишься... твои глаза не умеют лгать о твоих чувствах, Лиза, даже когда ты молчишь. Но когда узнал, что этот психопат уже крутится вокруг тебя...что ты виделась с ним столько раз... — Батянин на мгновение крепко сжимает челюсти, и я вижу, как под его кожей перекатываются желваки. — Это выбило меня из колеи. Я просто потерял над собой контроль и захотел забрать тебя немедленно.

От его признания по телу разбегаются огненные искры.

Это не просто забота, а какое-то... тотальное признание моей значимости для него. Он просчитывал каждый мой шаг, готовил почву, надеялся на взаимность... и сорвался в бездну гнева только потому, что испугался за меня. И теперь я чувствую себя так, будто он медленно, шаг за шагом, снимал с меня защиту, оставляя абсолютно безоружной перед своей волей.

— Ты сумасшедший, — я невольно улыбаюсь и вздыхаю, глядя в его мужественное лицо со шрамом.

— Возможно. Но ты ведь не сопротивляешься, — Батянин чуть подается вперед, и я чувствую жар, исходящий от его тела. Его взгляд замирает на моей шее, там, где под кожей отчаянно бьется жилка.

И тогда я решаюсь на то, о чем мечтала весь этот безумный день.

Медленно поднимаю руку и кончиками пальцев касаюсь его щеки, осторожно ведя по линии шрама. Батянин замирает, как натянутая струна. Его дыхание становится тяжелым и рваным. Он не отстраняется, а напротив, едва заметно прикрывает глаза, подставляя лицо под мою ладонь с каким-то жадным, почти болезненным наслаждением. Как дикий зверь, которого вдруг приручили.

Я провожу пальцем по его рубцу до самого лба.

— Знаешь, — пытаюсь разрядить обстановку ироничным шепотом, хотя колени предательски подрагивают. — Весь этот антураж... замок в лесу, угрюмая охрана, суровый хозяин со шрамом... Тебе не кажется, что мы попали в сказку про Красавицу и Чудовище? Осталось только найти говорящие подсвечники.

Батянин чуть прищуривается, и в его черных глазах вспыхивает шальной огонек. Он наклоняется ниже, почти касаясь моего уха.

— Красавица и Чудовище? — его бархатный бас обволакивает, заставляя внутренности сжиматься в тугой сладкий узел. — Нет, Лиза. С твоим-то зоопарком и способностью оживлять всё вокруг ты больше тянешь на Белоснежку.

Он медленно поднимает руку. Его длинный палец почти невесомо касается моего лба, а затем плавно спускается к щеке.

— И фамилия у тебя подходящая, Белоликова... - он пробует слово на вкус, и оно звучит так интимно, что по спине пробегает разряд. — Тебе идет. Фарфоровая кожа, синие глаза и темные волосы... Настоящая Белоснежка, заплутавшая в логове лесного зверя.

Он обхватывает мое лицо ладонью, и его большой палец начинает медленно, гипнотически оглаживать мою нижнюю губу. Я чувствую жесткость его кожи и невероятную силу, которую он сейчас едва сдерживает.

— Только мой замок — это не декорация, Лиза, — глухо добавляет он, и его взгляд падает на мои губы. — И я не собираюсь возвращать тебя гномам.

— Андрей... - выдыхаю я, но мой голос сейчас больше напоминает тихий стон капитуляции.

Батянин больше не ждет.

Он наклоняется и целует меня — медленно, глубоко, с какой-то жадной, потребностью. В движении его губ столько накопленной годами жажды, столько невысказанного одиночества, что я готова расплавиться прямо здесь. Он пробует мой рот на вкус властно и требовательно, а я зарываюсь пальцами в его густые волосы на затылке, притягивая еще ближе.

Чувствую, как его руки скользят по моей спине, прижимая меня к себе так крепко, что становится трудно дышать, но мне достаточно его дыхания. Этот поцелуй — не просто страсть. Это договор. Клятва, которую мы приносим друг другу в этой тихой лесной крепости.

— Лиза... - выдыхает он мне в губы.

Батянин отстраняется всего на дюйм, и я вижу его потемневший взгляд. В нем больше нет холода обсидиана. Там пожар, который он больше не желает тушить.

— Идем, — шепчет он, и я слышу в его голосе жесткость и нежность одновременно. — Твоего сына я отнесу в детскую.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова.