Белоснежка для босса

Глава 43. Чужая жертва

Ворс светлого ковра усыпан острыми сверкающими осколками разбитого зеркала.

Наверное, любая нормальная пленница психопата сейчас схватила бы самый крупный кусок стекла, чтобы вооружиться и спрятать его в рукав. Но только не я. У меня с детства панический иррациональный страх перед холодным оружием и острыми лезвиями. Я к этим осколкам даже под дулом пистолета не притронусь. Если только меня не доведут до состояния абсолютного, неадекватного аффекта от боли, когда инстинкты отключают мозг, конечно.

Так что нет уж, размахивать чем-то острым и режущим — не мой метод.

Но и сидеть сложа руки, покорно ожидая участи, я не собираюсь. Пульсирующая шишка на затылке от удара шокером и падения уходит на второй план, да и адреналин требует выхода, поэтому я вскакиваю с банкетки и бросаюсь к окну. Резко сдергиваю портьеры и вижу за ними ночной город через плотное стекло. Хватаю тяжелый стул с витой спинкой и, с трудом подняв его над головой, изо всех сил бью им прямо по центру окна.

Бам!

Стул с жалким стуком отскакивает назад, мощная отдача едва не выворачивает мне плечевые суставы. На стекле — ни единой царапины. Бронированное.

Чертова золотая клетка!

Отбрасываю бесполезный кусок мебели в сторону, тяжело дыша. Взгляд лихорадочно мечется по раме и цепляется за массивные металлические болты, намертво крепящие конструкцию окна к стене. Если их выкрутить...

Кидаюсь к горе пакетов из элитных бутиков, которые недавно притащили громилы Мрачко. Роюсь в этом абсурдном шелково-кашемировом великолепии в поисках хоть чего-то твердого. Выуживаю из бархатной коробочки массивную металлическую заколку-шпильку, густо усыпанную какими-то блестяшками. Идеально! Ну, или почти.

Подскакиваю к окну и с остервенением начинаю ковырять толстенный индустриальный болт этой гламурной шпилькой. Металл противно скрежещет, дорогие стразы со стуком сыплются на подоконник, а я пыхчу, ломая ногти, но упрямо, до боли в пальцах пытаюсь провернуть намертво затянутую резьбу.

И вдруг тишину комнаты разрывает громкий раскатистый смех.

Я вздрагиваю, роняя погнутую заколку, и резко оборачиваюсь.

Дверь открыта. Герман стоит на пороге. Он опирается плечом о косяк, скрестив руки на груди, и хохочет так, что у него даже слезы на глазах выступают. Вся его недавняя ярость, заставившая его разбить зеркало, испарилась, словно её никогда и не было.

— Лиза... - выдавливает он сквозь смех, проходя в комнату. — Обожаю твою целеустремленность! Ты на полном серьезе ковыряешь бронированную раму, рассчитанную на взрывчатку, заколкой от «Сваровски»? Серьезно?

Я смотрю на него, судорожно сжимая кулаки, и в голове молниеносно вспыхивает догадка.

Мрачко примчался сюда слишком быстро. Буквально через минуту после того, как я схватилась за окно. Он не мог услышать скрежет через эти тяжелые двери, да еще и прийти так вовремя. Значит, камеры. В этой роскошной золотой клетке есть скрытое наблюдение, и он всё это время разглядывал меня, как подопытную мышь!

Быстро мотаю на ус, что слепых зон здесь скорее всего нет...

Отсмеявшись, Герман вальяжно усаживается в кресло, закинув ногу на ногу. Его искренне забавляет моя нелепая попытка побега.

— А знаешь, что самое забавное в этой ситуации? — мурлычет он, возвращаясь к своему излюбленному надменному тону. — Это то, с какой наивной слепотой вы все верите в мощь моего дорогого братца. Батянин — великий стратег! Батянин — бетонная стена! Батянин просчитывает всё на сто шагов вперед! И что в итоге? — Герман издает тихий, самодовольный смешок. — А в итоге я просто пришел и взял то, что мне было нужно, прямо из-под его носа. Вся его хваленая служба безопасности, все эти напыщенные мордовороты с рациями, его суперсовременные системы... всё это оказалось лишь декорацией! Я переиграл его, Лиза. Изящно, легко и без единого выстрела. Я вскрыл его бункер, как дешевую консервную банку, и он ничего не смог с этим сделать. Он не смог тебя защитить!

Герман останавливается и выжидающе смотрит на меня.

Я тяжело вздыхаю и смотрю на него с усталой иронией.

— Ты путаешь гениальную стратегию с банальной женской дуростью, Герман, — сообщаю ему сокрушенно. — Андрей тут совершенно ни при чём. Никакая, даже самая совершенная система безопасности не спасет, если охраняемый объект сам, по собственной воле топает в ловушку. Когда вырубился свет, мне нужно было просто развернуться и пойти обратно наверх, в кабинет генерального... а я вместо этого поперлась в кромешную темноту на лестницу. Так что не обольщайся. Ты не Батянина переиграл, а просто очень удачно подобрал то, что само сглупило и оступилось. От женского идиотизма ни один мужик не застрахован, увы.

Желваки на скулах Мрачко приходят в движение, а в сощурившихся глазах вспыхивает глухое бешенство. Представляю, как его раздражает играть с трофеем, который не дергается за ниточки, да еще и так обыденно обесценивает его грандиозный триумф.

Герман резко выпрямляется, пряча вспышку досады за ласково-холодной полуулыбкой.

— Какая трогательная, жертвенная самокритика, — мягко мурлычет он. — Ну, раз уж ты так любишь брать вину на себя и тебе так скучно в моей компании, я приготовил для тебя небольшое развлечение. Сейчас ты познакомишься с одной крайне упрямой особой. Посмотришь, что бывает с теми, кто меня раздражает. Возможно, на её фоне ты начнешь чуть больше ценить мою безграничную нежность к тебе.

Он небрежно достает из кармана пульт и нажимает кнопку.

Тяжелая дубовая дверь номера внезапно распахивается настежь, ударившись о стену с глухим стуком, и в комнату грубо вваливаются несколько вооруженных охранников Германа.

Впереди этой стаи идет человек, которого я раньше никогда не видела. Это не типичный амбал, а по-кошачьи гибкий, хищный и невероятно опасный азиат с точеным узкоглазым лицом бесстрастного киллера. От одного его плавного шага веет такой жутью, что у меня внутри всё сжимается.

Двое громил грубо толкают перед собой женскую фигуру.

— Давай, пошла! — рявкает один из них и пихает жертву в спину.

Девушка спотыкается, не удержав равновесия, и с жалобно-сдавленным вскриком падает прямо на светлый ковер, в паре миллиметров от осколков разбитого зеркала.

Я непроизвольно вздрагиваю от того, что вижу.

Некогда красивая одежда девушки порвана в клочья, обнажая покрытые синяками плечи. На скуле наливается огромная гематома, губа разбита. Она сжимается в комок, захлебываясь слезами, и так трясётся от страха, что на это физически больно смотреть. Она инстинктивно закрывает голову тонкими руками, ожидая новых ударов, и тихо скулит, как загнанный в угол израненный щенок.

Я шокированно вглядываюсь в её перепачканное кровью и слезами лицо, наполовину скрытое спутанными светлыми волосами. Понятия не имею, кто эта несчастная, но моё сердце ухает куда-то в ледяную пропасть.

В ужасе перевожу взгляд на Германа. Он смотрит на рыдающую на ковре девушку с выражением брезгливой усталости, а затем достает из кармана брюк безупречно белый платок и прикладывает его к носу, словно запах чужой крови и животного страха оскорбляет его аристократическое обоняние.

— Бейбарыс, я же просил доставить гостью аккуратно, — произносит он с легким укором, обращаясь к азиату, будто отчитывая нерадивого слугу за разбитую антикварную вазу.

— Она сопротивлялась, Герман Юрьевич. Царапалась, как бешеная кошка. Пришлось немного успокоить, — равнодушно, без единой эмоции на точеном лице отвечает тот.

— Женщины бывают такими неразумными, когда не понимают своего блага, — философски вздыхает Герман и с деланным сожалением разводит руками. — Знаешь, Лиза, я ведь терпеть не могу эту грязь и грубость. Но позволь представить тебе нашу гостью. Это сестра Яра Медведского. Девочка, с которой три года назад так неудачно... поиграл мой младший братишка Глеб.

У меня внутри всё обрывается. Я слышала страшные рассказы об этой истории от Батянина, когда он посвящал меня в подробности своей войны с Мрачко в этом году, но никогда не видела эту девочку вживую. Её жизнь была безжалостно сломана жирным извращенцем, и вот теперь, когда она только-только начала приходить в себя, как снова оказалась в этом аду. И снова в лапах семьи Мрачко.

— Увы, за всё в этой жизни нужно платить, — продолжает Герман ледяным тоном. — Семья Медведских оказалась слишком самоуверенной. Они решили, что могут предать меня и открыто перешли на сторону Батянина. Но что самое непростительное — посмели вместе с ним засадить моего брата Глеба за решетку. Они думали, что могут сломать мою семью и остаться безнаказанными. Но я всегда возвращаю долги.

Он поворачивается к азиату, который возвышается над сжавшейся в комок девушкой.

— Уведите её вниз, — небрежно роняет он, отворачиваясь, словно теряя к ней интерес. — И, парни... раз уж она так любит царапаться и провоцировать грубость, я закрою глаза на ваши методы воспитания. Делайте, что посчитаете нужным. Главное, чтобы Яр Медведский сегодня же получил видео, на котором его драгоценная сестренка расплачивается за его выбор.

Желудок делает тошнотворный кульбит.

Меня начинает физически мутить от липкого ужаса, который сейчас затапливает эту комнату. Смотрю на Германа и понимаю: он не шутит. И даже не марает руки сам, а сваливает всю садистскую работу на своих цепных псов, оставаясь в собственных глазах благородным вершителем правосудия. Он действительно отдаст эту изломанную несчастную девочку на растерзание просто ради мести.

Девушка на полу громко всхлипывает.

— Нет! Пожалуйста! Не надо! — умоляет она, отчаянно цепляясь дрожащими пальцами за ворс ковра.

Бейбарыс хмыкает. Его узкие глаза загораются, а затем он грубо хватает девушку за куртку, отрывая от пола.

— Идем, куколка, — негромко говорит он.

— Нет! Нет! Помогите! — бьется та, судорожно молотя руками по его ногам.

Я не в силах больше молча наблюдать за этим издевательством.

— Стой! — рявкаю гневно, делая шаг вперед

Герман тут же плавно поднимает руку, останавливая Бейбарыса коротким жестом.

Азиат замирает, всё ещё удерживая бьющуюся в истерике девушку, а Мрачко медленно поворачивается ко мне. На его лицо вновь опускается маска искреннего нежного сочувствия. Он смотрит на меня своими темными, лихорадочными глазами, в которых плещется удовлетворение рыбака, сумевшего наконец-то подцепить рыбку на крючок.

— Я ведь не монстр, Лиза, — вкрадчиво и тихо произносит он, подходя ко мне ближе. В его глазах светится обманчивая мягкость. — Я ненавижу жестокость. Это удел таких дикарей, как Бейбарыс. Впрочем... — Он делает паузу, заглядывая мне в лицо. — Я могу отменить этот приказ. Могу прямо сейчас выставить её за дверь, посадить в такси и отправить домой. Мне нужно лишь одно — чтобы ты сама поняла, кто из нас с братом действительно лучше. Я не хочу тебя ломать, Лиза. Я хочу, чтобы ты выбрала меня добровольно. Скажи, что остаешься со мной и переходишь на мою сторону... и эта глупая девочка не пострадает. Её судьба сейчас в твоих руках, а не в моих. Решать тебе.

В комнате повисает удушающая тишина, нарушаемая только надрывными рыданиями девушки.

Она ползает по ковру, пытаясь вырваться из стальной хватки замершего Бейбарыса. Тот нависает над ней, как скала, ожидая лишь одного кивка хозяина, чтобы утащить её за дверь. Девушка поворачивает ко мне свое залитое слезами лицо и смотрит на меня такими умоляющими, полными смертельной агонии глазами, что у меня сердце разрывается. В этом взгляде — мольба о спасении. Надежда утопающего, цепляющегося за соломинку.

Герман даже не смотрит на свою жертву. Для него её страдания — это просто фон. Пустой звук. Его блестящие глаза клещами прикованы к моему лицу, пока он жадно, как голодный вампир, впитывает каждую мою эмоцию.

И тут до меня доходит вся суть его замысла

Он притащил сюда эту девчонку не просто ради мести Медведским, а с самого начала всё просчитал. Зная моё обостренное чувство справедливости и то, что я физически не могу пройти мимо чужой боли, он филигранно переложил ответственность за её жизнь на мои плечи. Загнал меня в угол, ожидая, что сейчас я начну хоронить свою гордость, размазывать сопли по лицу и ломаться пополам от великой трагедии.

Но я смотрю в его лихорадочно блестящие глаза, и где-то глубоко внутри меня, под слоем страха, вдруг просыпается холодный житейский цинизм умудренной опытом женщины.

И это всё? Серьезно?

Сыграть роль идеальной, послушной куклы, чтобы потянуть время и спасти жизнь невинной избитой девчонки? Да это сущий пустяк. Я — взрослая женщина, мать, повидавшая в этой жизни всякое дерьмо, а не наивная книжная дурочка-идеалистка, для которой абстрактная женская честь важнее реального пульса. Гордость — это вообще слишком дорогое удовольствие, когда на кону стоят жизни.

Да что уж там кривить душой...

Даже если ради спасения нас обеих мне придется в итоге переспать с этим психопатом... я это сделаю. Сопротивляться до смерти, когда счет идет на часы, — непроходимая глупость. В конце концов, это всего лишь физиология. Мерзко, тошнотворно, но не смертельно. Жизнь не бывает только белой или черной, и иногда нужно пожертвовать малым, чтобы не потерять главное.

Конечно, это не отменяет того, что увиливать, хитрить и тянуть время до последнего я буду по полной программе.

Батянин бы меня понял. Он слишком умный, битый жизнью мужчина, чтобы судить женщину за то, что она выбрала выживание в безвыходном капкане. А если мужчина не способен понять и простить свою женщину после такого... значит, не так уж он и умен, и грош цена его любви!

Но Батянин не такой. Я уверена в этом.

Так что выбора у меня действительно нет. Но не потому, что Герман меня сломил, а потому, что я сама, в трезвом уме и твердой памяти, выбираю сыграть по его правилам.