Белоснежка для босса

Глава 9. С Новым годом, Лиза

Наши взгляды встречаются.

Батянин делает один шаг, второй. Не торопится, но приближается так, что у меня сердце сбивается с ритма, и воздуха как будто не хватает, чтобы нормально дышать.

Приблизившись, он поднимает руку и двумя пальцами аккуратно отодвигает ветку, освобождая меня из зелёных лап. Игрушка-колокольчики звякает тише, будто подмигивает. А пальцы Батянина скользят чуть ниже, задевая мои волосы и кожу у шеи. Он освобождает прядь, кажется, намного медленнее, чем необходимо, и отнимает руку. Но след от касания ещё пульсирует в том месте, где он меня коснулся.

Я вздрагиваю, но стою неподвижно, как застигнутый врасплох заяц-беляк.

— Вы уходите слишком рано, Лиза, — спокойно говорит он, щурясь на меня в загадочной еловой полутьме.

На долю секунду во мне оживает воспоминание о нашей первой встрече в больничном парке. Тогда он тоже стоял под ёлкой. И тоже почти не было видно его лица, зато прекрасно слышался ровный низкий голос, от которого у меня вечно коленки подгибаются.

— Дети… — выдыхаю и тут же слышу, как звучит это оправдание: по-домашнему нелепо. — Им пора спать. Да и маленький… сами знаете, непоседа у меня. Лучше пораньше домой, пока не началось «мама, ещё пять минут» и так до утра.

Батянин смотрит в упор, не отводя взгляда. И стоит слишком близко, заставляя меня нервничать.

— Значит, танцевать совсем не любите? — спрашивает он небрежно.

Я смущенно поправляю сумку на локте, пытаясь занять руки хоть чем-то.

— Да я уже сто лет не танцевала, — признаюсь честно и чувствую, как предательски краснеют щеки от дурацкого оправдания. — Рано замуж выскочила, быт засосал… Теперь при первых же звуках музыки чувствую себя не лёгкой дамой на паркете, а двоечницей на физкультуре. Не знаю, куда девать руки и ноги. — Пожимаю плечами. — Не буду же я тут позориться.

Колокольчики над головой снова чуть звякают. Я вздрагиваю и поспешно отвожу взгляд на стену к узкому проходу между ёлкой и дверью. Минуту назад он казался спасением, но теперь выглядит таким тесным, что пробираться туда взрослой женщине просто смешно.

— Понятно, — хмыкает Батянин. — Быт штука серьезная. Но иногда музыке полезно дать шанс.

— Может, я правда поеду уже? — зачем-то спрашиваю у него разрешения, хотя самой уже смешно. — Всё равно не помню, как танцевать, толку с меня ноль.

Батянин делает шаг еще ближе и с легкой усмешкой отвечает:

— Тренироваться удобнее всего именно с нуля. Всего пять минут, Лиза, не более. Чтобы праздник для вас остался приятным воспоминанием.

И прежде чем я успеваю опомниться, он протягивает руку. Жест уверенный, без намёка на сомнение. Это даже не просьба, а приглашение, от которого никак не уйти. В нём ощущается и власть, и странная забота: словно Батянин говорит мне этим жестом: «Идём, я всё устрою».

Я мну сумочку, перебираю пальцами складку на юбке, пытаясь выиграть секунду. Но язык не поворачивается возразить. Тёплые, крепкие пальцы обхватывают мою ладонь, и вот уже Батянин ведёт меня сквозь гул зала. Я иду за ним почти на автомате, чувствуя, как люди расступаются, и не решаюсь поднять взгляд на танцующих.

Всё внимание — на его руке, сжимающей мою ладонь.

Музыка становится мягче, плавная мелодия растягивает секунды. Свет в зале чуть убавили, и теперь гирлянда на ёлке горит особенно ярко, словно вся сцена специально подсвечена для нас.

Мы оказываемся так близко, что я чувствую тепло его плеча, дыхание где-то рядом. Я машинально отстраняюсь на полшага, стараясь сохранить привычную дистанцию, но он двигается вперёд спокойно, уверенно, будто не замечает моих попыток. От этого движения пространство словно сужается. Стены, ёлка, люди вокруг... всё исчезает.

Остаётся только Батянин... и я в полукольце его объятий.

Выбора у меня нет: он уже держит мою руку и мягко тянет к себе. Его шаг медленный, уверенный, и мне ничего не остаётся, кроме как подстроиться. Лёгкое движение корпуса, едва ощутимый нажим на мою талию... и вот мои ноги уже повторяют его ритм.

В голове вспыхивает тревожная мысль: я ведь не планировала оказаться так близко... Но тело без сопротивления подчиняется чужому движению, словно только и ждало, что кто-то возьмёт над ним инициативу.

Это и есть танец. Самый настоящий! Хоть я и не собиралась ни с кем танцевать даже такую незамысловатую вещь, как медляк.

— Неловко? — вдруг спрашивает Батянин негромко, глядя на меня сверху вниз.

— Ну… — я пытаюсь улыбнуться. — Чувствую себя школьницей на выпускном. Тогда я была такой же неуклюжей.

— Вам повезло, — произносит он с оттенком иронии. — Свой выпускной я описал бы словом гораздо менее мягким. И уж точно не «неуклюжий».

Я вскидываю на него удивленный взгляд и невольно улыбаюсь.

— Не верю. Вы же всегда такой… собранный.

Батянин качает головой.

— Собранность пришла позже. В тот год, когда все праздновали выпускной, у меня появился шрам. И он очень быстро приучил меня к новой реальности, где все без исключения сразу отводят глаза в сторону при встрече со мной.

— Все без исключения? — почти шепотом повторяю я, разом потеряв улыбку.

— Ну... во всяком случае, так было раньше, — иронически усмехается он. — И единственное исключение из этого правила сейчас танцует вместе со мной новогодний танец перед тем как сбежать. Все остальные реагируют одинаково. Особенно это было показательно в первый год, когда мне только что исполнилось восемнадцать.

Батянин поворачивает лицо чуть в сторону, и свет гирлянды падает прямо на неровную линию шрама, пересекающую его щёку, бровь и лоб.

Я замираю.

— М-м… ясно... - вырывается у меня немного бессвязно. — Сочувствую, что с вами произошла эта трагическая случайность...

На ум вдруг приходит воспоминание, как два года назад возле больницы он рассказывал, что шрам достался ему в аварии, где погиб отец, а мать парализовало. Но ведь он не может помнить нашу тогдашнюю встречу… так что я поспешно прикусываю язык.

Батянин коротко качает головой.

— Этот шрам подарил мне не случай. Его подарил человек, который ненавидел меня с детства.

Я невольно спрашиваю с приоткрытым ртом:

— Кто?

Его голос становится особенно ровным, почти бесстрастным:

— Мой сводный брат. Сын отцовской любовницы.

Потрясённая, я некоторое время просто не нахожу слов. Внутри всё сжимается от этого признания. Сколько лет он носит это в себе? Сколько раз слышал за спиной шёпот чужого любопытства и неприятия?..

— Мне очень жаль, что так произошло, — искренне говорю я.

Батянин слегка морщится.

Похоже, он не собирался говорить мне столько подробностей. И уж точно не собирается пояснять сказанное. Вместо этого он внезапно притягивает меня к себе. Его ладонь властно ложится мне на талию, и он круто разворачивает меня, словно танец — это вовсе не банальный медляк, а внезапное танго.

— Что вы делае...те? — у меня перехватывает дыхание.

Я не успеваю ни моргнуть, ни возразить... и в следующее мгновение лечу назад, как в кино, падая в пустоту.

Спасает только его рука. Сильная, стальная, она держит меня так, что я зависаю, запрокинув голову, а над собой вижу только его лицо и гирлянды, расплывающиеся золотыми огнями. Сердце бьётся где-то в горле, и я остро чувствую, что если меня отпустят, то я реально упаду.

Но он не отпускает.

Глядя мне в глаза, еле заметно качает головой, и всё становится ясно без слов: «Не лезь дальше». В этом внезапном движении всё сразу: и жёсткий сигнал прекратить затронутую тему, и какая-то властная игра, и слишком близкая опасность, от которой кружится голова.

А потом он так же уверенно возвращает меня в нормальное положение, будто ничего и не случилось. Танец тянется дальше под музыку, спокойный, медленный, и только я знаю, что секунду назад чуть не потеряла почву под ног.

Какое-то время Батянин молча ведёт меня без слов. А потом чуть наклоняется ко мне и негромко произносит:

— Вы удивительная женщина, Лиза. Умеете разговорить человека, даже если он и не планировал откровенность. У вас редкий дар — слушать так, что хочется рассказывать и рассказывать.

Сердце у меня подпрыгивает от этой фразы, и я не знаю, что сказать в ответ. То ли поблагодарить, то ли сделать вид, что не услышала.

Я вдруг ловлю себя на том, что мой взгляд по обыкновению прилип к его шраму. Свет гирлянд подчёркивает его неровность, и сердце сжимается так, будто это моя собственная рана. Рука сама словно просится — коснуться, проверить, убедиться, что он не такой страшный, каким он его называет. Как тогда… когда я случайно задела его щёку.

Батянин замечает это, и ленивая усмешка трогает уголки его губ.

— Осторожнее, а то я привыкну к такому приятному вниманию.

Я вспыхиваю и тут же отвожу глаза.

— Ох… простите.

Музыка тянется дальше. Я делаю шаги, но сердце колотится так, будто я бегу по лестнице.

Где-то сбоку вижу Маргошу. Разинув рот, она таращится на нас с нескрываемой завистью. А потом ее отвлекает какой-то бедняга в рабочей бейсболке с новогодним логотипом «СуРок», которые выдают сантехническому персоналу в рок-клубе Морозова. Она рявкает на него так, что тот вжимает голову в плечи и отходит. А сама Маргоша с раздраженной досадой скрывается в другой стороне новогодней толпы.

Приходится прикусить губы, чтобы не рассмеяться вслух.

Когда наш танец приближается к финалу, Батянин наклоняется к моему уху, и я слышу его густой бархатный голос:

— Я распоряжусь, чтобы мой водитель отвёз вас с детьми домой.

По шее пробегает сладкая дрожь. Поднимаю голову и встречаю внимательный взгляд его чёрных глаз, которые будто бы ищут что-то на моем лице.

— С Новым годом, Лиза, — произносит Батянин и отпускает мою руку.

Он разворачивается к залу и уходит так же спокойно, как и двигался в танце. Уверенно и без оглядки. Люди расступаются, следят за ним, но он никого не замечает. А я остаюсь стоять среди танцующих одна со взволнованно бьющимся сердцем и одной-единственной внятной мыслью о том, что...

...это был лучший танец в моей жизни.