Белоснежка для босса

Глава 32. Первые слова

Рассвет прокрадывается в спальню осторожно, едва заметными сиреневыми тенями по углам. Я открываю глаза и не сразу понимаю, где нахожусь. Очень уж здесь воздух ароматный из-за сухих розовых лепестков. А потом я чувствую тяжесть. Горячую, надежную тяжесть мужской руки, которая по-хозяйски лежит на моей талии, прижимая меня спиной к широкой груди.

Андрей...

Сердце делает кувырок, а потом пускается вскачь. Я замираю, боясь пошевелиться, и слушаю его глубокое, абсолютно спокойное дыхание. Медленно, стараясь не скрипнуть матрасом, поворачиваю к нему голову.

Без вечной маски генерального и своего ледяного взгляда, которым он привык сканировать реальность, Батянин кажется сейчас совсем другим. Шрам на его лице в утренних сумерках выглядит не так резко — просто глубокая отметина на коже сильного мужчины. Его губы расслаблены, а между бровями исчезла жесткая складка вечного контроля. Сейчас он не генеральный директор огромной корпорации, а просто... мой Андрей.

Мужчина, который вчера вечером спас мой мир и перевез сюда весь мой личный зоопарк.

Я любуюсь им, а внутри разливается такое приятно-тягучее тепло, что хочется зажмуриться от удовольствия. Боже, Лиза, во что ты вляпалась? Ты же взрослая женщина, мать двоих детей, а лежишь тут и млеешь, как девчонка после первой ночи с любимым. Но отрицать очевидное глупо — я счастлива. Оглушительно, наивно и глубоко.

Но здравый смысл всё-таки подает голос. Я вдруг вспоминаю, что в этом огромном доме, за несколькими дверями и коридорами, спят мои мальчишки. И если Павлик вдруг проснется, пойдет искать маму и найдет её в спальне «дяди со шрамом»...

Ох, нет-нет-нет, только не это!

Побег. Мне нужен срочный, техничный побег.

Я начинаю медленно, по миллиметру, выбираться из-под его руки. Батянин что-то неразборчиво бормочет во сне и подтягивает меня ближе. Я замираю, вжавшись в подушку, и жду. Секунда, вторая, третья... Когда его хватка чуть ослабевает, делаю решающий рывок, соскальзываю с кровати и, подхватив свои вещи, на цыпочках крадусь к двери.

Ощущение такое, будто я граблю банк, причем собственный. Холодок пола обжигает ступни, а сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно во всём особняке. Я выскальзываю в коридор, прикрываю тяжелую дубовую дверь с тихим щелчком и только тогда выдыхаю.

Уже гораздо более расслабленно прокрадываюсь в свое гостевое крыло, быстро привожу себя в порядок и переодеваюсь в привычные джинсы с уютным джемпером. Теперь я снова просто мама и офис-менеджер в необычном отпуске. По крайней мере, внешне.

Спустившись в столовую, натыкаюсь на первую волну домашнего хаоса. Машка уже на кухне. Причем кухня в этом доме — это не просто место для готовки, а какой-то центр управления полетами. Нержавейка, индукционные плиты, горы профессиональной посуды... и моя сестра, стоящая посреди этого великолепия с половником в руке и видом человека, который внезапно возглавил орбитальную станцию.

— Лизка! — шепчет она, когда я вхожу. — Ты видела этот холодильник? Он размером с мою старую комнату! А ножи? Я ими боюсь даже лук резать, они, по-моему, сами всё шинкуют, только посмотришь на них.

— Успокойся, шеф-повар, — улыбаюсь я, наливая себе кофе. Кофемашина здесь тоже, судя по всему, обладает искусственным интеллектом, потому что идеальный латте она выдает буквально за три секунды. — Андрей сказал, что ты здесь главная по тарелочкам. Так что командуй.

— Лиз, а... он сам-то где? — Машка косится на дверь, явно побаиваясь появления хозяина дома.

— Скоро спустится, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Батянин появляется через пятнадцать минут, и это опять удар под дых моей нервной системе. На нем нет галстука, верхние пуговицы светлой рубашки расстегнуты, а рукава закатаны до локтей, открывая сильные руки. Он выглядит по-домашнему, но при этом в нем столько природной власти, что воздух в столовой мгновенно наэлектризовывается.

Наши глаза встречаются всего на секунду. Но в этой секунде столько всего — и воспоминание о вчерашней ночи, и жадная мужская нежность...

От его пристального взгляда в упор у меня по спине бежит стайка мурашек.

— Доброе утро, Лиза, — произносит он своим низким басом и небрежно кивает моей сестре. — Мария.

Машка тоже отвечает испуганным кивком и начинает судорожно переставлять тарелки.

— Андрей Борисович, сейчас всё будет... я вот омлет с зеленью сделала, и блинчики... Пойду, чтобы вам не мешать...

Она уже тянется за подносом, собираясь ретироваться в кухонную зону, но Батянин останавливает её коротким жестом.

— Мария, подождите.

Машка замирает, как кролик перед удавом, и я тоже невольно напрягаюсь. Но Батянин всего лишь делает шаг к столу и выдвигает стул.

— В моем доме нет разделения на персонал и гостей, когда речь идет о близких Лизы. Вы — её сестра, а значит, вы тоже часть этого дома. Садитесь с нами. Это не обсуждается.

Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание от тихой благодарности.

Это не просто вежливость, а официальное признание. Хозяин дома только что стер границу, которую Машка сама себе провела в голове. Он принимает нас целиком, со всеми нашими связями и прошлым.

— Ну я... - лепечет Машка, краснея до корней волос. — Я же в фартуке…

— Не имеет значения, — следует невозмутимый ответ. — Садитесь.

В этот момент в столовую влетают дети. Павлик, уже вооруженный новым роботом, и сонный, но довольный Женя.

— О, завтрак! — Павлик запрыгивает на стул. — Дядя Андрей, а вы видели, Гриша в саду нашел какую-то штуку? Охрана его не пускала, но он на них зашипел!

— Гриша умеет договариваться, — хмыкает Батянин, и я вижу, как он едва заметно подмигивает моему сыну.

Завтрак начинается шумно, как это всегда бывает у нас. Мальчишки спорят, Машка всё еще смущенно ковыряет омлет, а я пытаюсь осознать, что эта идиллия — не сон. Уж очень Батянин ведет себя безупречно: слушает Павлика, отвечает Жене, и при этом я кожей чувствую его внимание, направленное на меня. Каждый его случайный жест кажется пропитанным нашей новой общей тайной.

Внезапно в столовой наступает тишина. Тяжелая, дубовая дверь в дальнем конце комнаты медленно открывается, и в помещение въезжает инвалидное кресло.

Батянин тут же встает. Его лицо становится сосредоточенным и бесконечно бережным. Я тоже поднимаюсь, интуитивно понимая, кто перед нами.

— Лиза, познакомься, — негромко говорит Андрей. — Это моя мать, Елена Сергеевна.

Я замираю. На меня смотрит женщина с тонкими, аристократическими чертами лица. У неё те же проницательные черты, что и у Андрея, те же высокие скулы. Нижняя часть её тела неподвижна, укрыта тяжелым шерстяным пледом, а руки лежат на подлокотниках как-то неестественно ровно.

А вот взгляд острый, цепкий и абсолютно живой.

Она смотрит на меня так, будто пытается за секунду прочитать всю мою биографию. Как человек, который годами смотрел один и тот же серый фильм, а тут вдруг картинка взорвалась всеми цветами радуги сразу.

Елена Сергеевна медленно переводит взгляд с меня на детей, потом на своего сына. Её губы, бледные и тонкие, начинают мелко подрагивать. Она делает глубокий, судорожный вдох, и в тишине этот звук кажется оглушительным, как треск ломающегося льда.

— Здра-а-а... - выталкивает она из себя с заметным трудом.

Звук слабый, смазанный и надломленный, будто заржавевший механизм впервые за десятилетия провернулся вхолостую. Но это звук. Живой человеческий голос.

В столовой повисает звенящая тишина.

Даже Павлик перестает жевать свой блинчик, застыв с открытым ртом, а Батянин так и вовсе застывает. Вижу, как его рука, лежавшая на спинке моего стула, сжимается так, что белеют костяшки. Он почти не дышит. Кажется, если я сейчас взгляну на него, то увижу, как генеральный директор корпорации "Сэвэн" просто рассыпается на куски. Неужели сегодня утром он впервые услышал материнский голос за много-много лет?

Судя по его чересчур острой реакции... очень даже вероятно.

— Доброе утро, Елена Сергеевна, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально мягко и буднично, будто мы сто лет так завтракаем. Нельзя её пугать и тем более давать понять, какой шок мы сейчас все испытываем. — Я Лиза. А это мои сорванцы — Женя и Павлик.

Мать Батянина снова шевелит губами. Она борется с каждым слогом, всё её тело напрягается, а в глазах стоит такая невероятная концентрация воли, что у меня перехватывает дыхание.

— Ли-и-за... - выдыхает она.

Слова корявые, едва узнаваемые, но это имя. Моё имя.

Я слышу, как Батянин за моей спиной шумно, прерывисто вздыхает, словно только что пережил второе рождение. Если мои догадки верны, то его волнение сейчас должно быть запредельным. Двадцать лет тишины, обследований, врачей, процедур, молчаливых взглядов в пустоту — и вдруг это. Одно короткое «Здра-а-а» и мое имя, сказанное женщиной, которую все давно записали в ряды тех, кто никогда больше не заговорит.

— Да, это я, — улыбаюсь я ей, чувствуя, как на глаза наворачиваются глупые, горячие слезы. — И я очень рада, что мы наконец познакомились.

Она не отвечает больше словами — силы, видимо, на этом иссякли, — но едва заметно кивает. А потом её взгляд прилипает к Павлику... и на ее бледных сухих губах появляется слабая улыбка.

В этот момент я понимаю: никакие лекарства не заменят того, что сейчас происходит.

Потому что это не медицина.

Это жизнь, которая ворвалась в этот застывший замок вместе с запахом Машкиных блинчиков и детской непосредственностью. И чудо только что случилось не в операционной, а прямо здесь, за обычным обеденным столом.

— Мам... - голос Андрея звучит так низко и надломленно, что я едва узнаю в нем своего невозмутимого босса.

Он делает шаг к ней, накрывает её ладонь своей огромной рукой, и я вижу, как Елена Сергеевна на мгновение прикрывает глаза, принимая это тепло.

А я сижу, боясь пошевелиться, и думаю о том, что моя семья, кажется, только что не просто забрела в чужой замок, а случайно взломала код от самого главного сейфа в этой семье.