Белоснежка для босса

Глава 45. Кукла для психопата

Герман неспешно оглядывает меня с хозяйским удовольствием. Его взгляд брезгливо задерживается на моем измятом, перепачканном в пыли эвакуационной лестницы офисном костюме и рваных колготках.

— Переоденься, Лиза, — приказывает он вроде бы мягко, но тоном, не терпящим даже намека на неповиновение. — Ты теперь со мной. И выглядеть должна соответствующе.

Сделка заключена. Я добровольно подняла белый флаг, и теперь ему срочно требуется визуальное подтверждение своего абсолютного триумфа.

Оставив меня в кресле, Герман сам подходит к широкой кровати, где всё еще свалена гора шуршащих брендовых пакетов и бархатных коробок, которые его цепные псы притащили сюда ранее. Он небрежно, но придирчиво изучает упаковки, отбрасывая в сторону то, что кажется ему недостаточно идеальным. Наконец, выбрав нужный комплект, словно собирая образ для своей новой послушной куклы, он возвращается ко мне и властно протягивает вещи.

— Надень это. Иди в ванную и приведи себя в порядок.

Я молча поднимаюсь с кресла. Ноги всё ещё немного ватные, а шишка на затылке отзывается тупой, тягучей болью при каждом движении, но я заставляю себя держать спину ровно. Забираю из его рук одежду и молча скрываюсь за дверью просторной ванной комнаты.

Закрыв за собой замок, я на несколько секунд прислоняюсь лбом к прохладному кафелю. Дышу. Просто дышу, собирая себя по кускам. Затем скидываю свою грязную, пропитанную потом и липким страхом одежду и разворачиваю то, что он для меня выбрал.

Тончайшее шелковое белье цвета слоновой кости и мягкий, как облако, брючный кашемировый костюм жемчужного оттенка.

Я натягиваю на себя эти безумно дорогие вещи, и меня не покидает тошнотворное ощущение, что я добровольно влезаю в чужую кожу. Каждое прикосновение нежного шелка к телу шепчет о том, что я продалась. Стала вещью. Идеальной покорной куклой в руках маньяка. Но я стискиваю зубы, зачесываю пальцами спутанные волосы и выхожу обратно в комнату. Ради той девочки в подвале. И ради того, чтобы дождаться Андрея.

Герман ждет меня, прислонившись бедром к туалетному столику.

Увидев меня, он замирает, и в его темных глазах вспыхивает такой собственнический блеск, что мне на секунду становится не по себе. Его эго сейчас просто раздувается до небес от упоительного факта, что женщина ненавистного Батянина теперь принадлежит ему и добровольно носит то, что он приказал.

Чтобы окончательно закрепить этот триумф, Мрачко медленно достает из бархатного футляра на столе тонкое, ослепительно сверкающее в свете ламп бриллиантовое колье.

— Подойди, — шепчет он.

Я делаю несколько послушных шагов. Герман обходит меня со спины, и его горячее дыхание обжигает мне затылок. Он не торопится. Медленно, почти ритуально, наслаждаясь каждой секундой своей власти, застегивает замочек, и холодный металл украшения ложится на мою кожу у основания шеи.

Метафора становится физической реальностью. Замок щелкает. Ошейник надет.

— Идеально, — удовлетворенно мурлычет он мне на ухо, а затем отступает и направляется к небольшому бару в углу комнаты. — Это нужно отметить.

Он достает темную бутылку какого-то коллекционного напитка и наливает темную янтарную жидкость в два пузатых бокала. Протягивает один мне, а сам садится на мягкий диван, похлопывая по месту рядом с собой. Я послушно сажусь, сжимая прохладное стекло бокала обеими руками.

Герман делает большой глоток. Осознание собственной непобедимости окончательно срывает с него все социальные фильтры, и его снова прорывает на откровения.

— Знаешь, каково это, Лиза? — начинает он, глядя на янтарные блики в своем бокале. Голос его звучит горько, пропитанный застарелым, гноящимся ядом. — Каково это — расти «грязным секретом»? Быть сыном любовницы. Каждый чертов день просыпаться с осознанием собственной второсортности. Пока этот... законный, мать его, принц Андрюшенька купался в отцовских деньгах, внимании и обожании, я подбирал объедки чужой любви. Мое существование было просто ошибкой в бухгалтерии моего отца.

Он резко поворачивается ко мне, и в его глазах плещется такая черная сжигающая бездна, что мне становится жутко.

— Моя мать... была умной, но абсолютно одержимой женщиной. Она с пеленок вбивала мне в голову одну и ту же мысль, как ржавый гвоздь. «Ты должен выгрызть свое место, Герман. Ты умнее, хитрее и лучше этого законного ублюдка Андрея!» Вся моя жизнь, Лиза, каждый мой шаг, каждая заработанная копейка были подчинены одной-единственной, изматывающей цели. Я должен был доказать этой долбаной вселенной, что достоин империи больше, чем этот ледяной истукан Батянин! Что я — настоящий наследник, а не он!

Я делаю осторожный глоток, чувствуя, как напиток обжигает горло, и напряженно размышляю. Мне нужно подыграть. Дать ему иллюзию того, что я разделяю его боль и стою на его стороне.

— Детские травмы самые глубокие, Герман, — произношу тихо, глядя на него поверх бокала. — Никто не заслуживает расти нелюбимым ребенком. Твоя мать взвалила на тебя слишком тяжелую ношу.

Он на секунду прикрывает глаза, словно мои слова легли прохладным компрессом на его оголенный нерв. Я смотрю на этого холеного опасного мужчину в дорогих шмотках, а сквозь его жестокость снова и снова вижу всю глубину его искореженного детства. Сломанный мальчик, которого собственная мать превратила в орудие мести, отравив его душу завистью. Мог ли он не деградировать при таких условиях и вырасти кем-то нормальным?

-...А потом появилась ты, — его голос резко падает, становясь хрипловато-глухим, и в нем звучит откровенно болезненное недоумение. — И знаешь, меня самого шокирует то, что сейчас со мной происходит.

Он тянется рукой и невесомо, кончиками пальцев проводит по моей щеке. Я заставляю себя не отшатнуться, сдерживая рефлекторную дрожь.

— Изначально ты была просто пешкой, Лиза, — признается он с пугающе циничной честностью. — Очередным рычагом давления. Я планировал использовать тебя, раздавить, сломать и выбросить под ноги Андрею, чтобы сделать ему максимально, невыносимо больно. Чтобы он захлебнулся в собственной беспомощности.

— Я так и поняла, — замечаю ровно, не отводя взгляда. — Для тебя я всегда была просто инструментом, чтобы ударить побольнее.

Герман горько усмехается, качая головой.

— Не совсем... Видишь ли, у меня произошел системный сбой. Я сам не понял, как это случилось. Гормоны? Феромоны? Какая-то идиотская химия, которую я не могу контролировать? — Он смотрит на меня с каким-то извращенным научным интересом. — Эта твоя вечная нелепость... Кофе на мои брюки, падения в лужи на ровном месте... А тот дурацкий детский пластырь с динозавриком, которым ты заклеивала мне палец?

Герман вдруг делает короткую паузу, и его глаза темнеют от нахлынувших воспоминаний.

— Знаешь, ведь в тот день я только что проглотил очередное унизительное поражение от Батянина. Я был в бешенстве. Я сидел в машине и ждал тебя именно для того, чтобы похитить. План был прост: затолкать тебя в салон, увезти и уничтожить Андрея, забрав то, на что он так отчаянно пускал слюни. Но ты полезла за этой чертовой ручкой, уколола меня, а потом стала суетиться, дуть на царапину... и меня буквально парализовало, Лиза. — Он качает головой, словно до сих пор не может поверить в собственную слабость, и подается ко мне ближе. — Мой собственный организм отказался мне подчиняться. Я хотел причинить тебе боль, собирался отдать приказ охране, но просто не смог пошевелиться. Эта химия... она меня сковала. Твоя энергетика. Такая теплая, искренняя, до одури живая. Ты просто взяла и пробила мою броню. Ты забралась мне под кожу.

У меня внутри всё леденеет, хотя внешне я остаюсь абсолютно спокойной. Мозг лихорадочно сопоставляет факты.

Тот день... обеденный перерыв, его черная машина, порезанный палец... Господи. Я ведь тогда стояла на волосок от гибели, даже не подозревая об этом. Моя дурацкая привычка жалеть всех подряд буквально спасла мне жизнь, замкнув его психопатическую логику. Получается, моя эмпатия — это и есть мой единственный щит против него.

Его пальцы скользят с моей щеки на затылок, зарываясь в волосы.

— Для меня эта зацикленность на женщине — нечто абсолютно новое. Это дикий природный парадокс. Но, черт возьми, я не хочу его уничтожать. Я наслаждаюсь этой болезнью. Ты для меня — как порция кислорода в этом душном мире. Мы идеально дополняем друг друга: моя сила и твоя теплота.

Поддавшись собственным рассуждениям и возбужденный своими же словами, Герман резко наклоняется вперед. Его губы властно, с агрессивным напором накрывают мои и терзают несколько мучительно долгих секунд.

Внутри меня всё сжимается в тугой комок паники, но я концентрирую всю свою волю. Приказываю каждой мышце своего тела расслабиться. Не отшатываюсь и не отворачиваюсь, а принимаю этот поцелуй, отыгрывая навязанную мне роль покорности и смирения.

Я закрываю глаза и думаю только об одном: Андрей скоро меня найдет. Я должна продержаться.

Герман тяжело, со свистом втягивает воздух и отстраняется. В его глазах полыхает темная похоть.

— Я мог бы взять тебя прямо сейчас, на этом ковре, — жарко шепчет он, проверяя мою реакцию, прощупывая границы дозволенного. — И ты бы слова не сказала. Ты бы не пискнула, верно?

— Верно, — абсолютно спокойно и ровно соглашаюсь я, глядя прямо в его безумные глаза. Без вызова и страха, просто констатируя условия нашей сделки.

Моя покорность действует на него возбуждающе, и Мрачко самодовольно улыбается. Его глаза горят больным азартом.

— Но я не буду этого делать, — удовлетворенно констатирует он, проводя большим пальцем по моей нижней губе. — Это слишком скучно. Слишком банально. Я ведь эстет, Лиза. Я гурман. Наше первое слияние должно стать настоящим шедевром. И декорации должны быть соответствующими.

Он хищно прищуривается, и я с ужасом понимаю, к чему он клонит.

— Желательно сделать это на глазах у моего дорогого брата, — с тихим смаком выговаривает Герман, и от этого садистского плана у меня кровь стынет в жилах. — Когда он поймет, что окончательно проиграл. Я хочу видеть его сломленное лицо, когда он будет смотреть, как ты стонешь подо мной. Это уничтожит его раз и навсегда.

Достигнув абсолютного пика своего самолюбования и извращенной романтики, Герман внезапно встает с дивана, одергивает джемпер и смотрит на меня сверху вниз абсолютно холодным будничным взглядом.

— А пока... пожалуй, я чертовски проголодался от всех этих потрясений, — бросает он сухо. — Там, за дверью по коридору налево, есть полностью оборудованная кухня. Иди и приготовь мне ужин, Лиза. Как моя послушная будущая жена.

Я молча ставлю бокал на столик и покорно поднимаюсь с дивана. Опускаю глаза, изображая полное подчинение.

— Хорошо, Герман.