Белоснежка для босса

Глава 31. В лепестках роз

Батянин больше не спорит.

Я чувствую его капитуляцию каждой клеточкой — по тому, как под моими пальцами каменеют его плечи, и как дыхание становится рваным и горячим. Он подхватывает меня под бедра, и я инстинктивно вцепляюсь в него, обвивая ногами его талию.

В спальне почти совсем темно, только из коридора тянется узкая полоса света, да луна за окном едва подсвечивает контуры мебели. Воздух здесь кажется тяжелым от густого аромата роз, безумно кружащего голову в сочетании с жаром, который исходит от Андрея. Его пальцы сильнее сжимаются на моих бедрах. Он делает широкий, резкий шаг к кровати, и я кожей ощущаю, как его обычно безупречный самоконтроль просто трещит по швам.

В его движениях больше нет отстраненной выверенности генерального директора, к которой я привыкла в офисе. Сейчас Батянин движется порывисто, напролом, сосредоточенный исключительно на мне, и в этом лихорадочном порыве, не рассчитав траекторию в полумраке, он с глухим стуком задевает бедром край низкого круглого столика. Однако даже не ведет бровью, не замедляясь ни на секунду, словно весь мир для него окончательно схлопнулся до размеров этой кровати и моего рваного дыхания у него на губах.

Дерево протестующе дергается, и массивный поднос, доверху заваленный лепестками, теряет опору. В тишине комнаты грохот его падения заставляет меня вздрогнуть, в то время как тяжелая багряная лавина под весом собственного объема соскальзывает прямо на матрас. А часть лепестков — самых легких и сухих, — взмывает при этом в воздух легким ароматным облаком, чтобы затем начать медленно оседать на нас, осыпая простыни нежно шуршащим дождем.

Батянин бережно опускает меня на покрывало, в самое сердце этого цветочного хаоса. Но не спешит продолжать. Он замирает, нависая сверху и опираясь на локти, и просто смотрит на меня. Долго. Неотрывно. С таким видом, будто пытается запомнить каждое мгновение, каждую деталь.

Я лежу среди этих алых лепестков, которые он так тщательно отбирал для матери, и чувствую, как влажный бархат холодит кожу. Свет луны из панорамного окна падает так, что его шрам кажется серебряной нитью, пронзающей темное, сосредоточенное лицо.

В этот миг в нем нет ничего от прежнего Батянина. Только мужчина, который слишком долго ждал свою женщину...

И наконец заполучил её в свою постель.

— Ты даже не представляешь, как это выглядит, — негромко произносит он, и в его низком рокочущем голосе я слышу такое неприкрытое живое восхищение, что у меня перехватывает дыхание. — Багряное на белом. Ты в этих лепестках... Лиза, мне определенно нравится эта картина.

Я чувствую, как по телу разливается жар, и дело далеко не в смущении. Внутри неожиданно вспыхивает какая-то шальная ответная искра, и, поддавшись ей, я запускаю руку в кучу лепестков и с лукавым прищуром бросаю целую горсть ему прямо в лицо.

Батянин на секунду прикрывает глаза, когда алые лепестки осыпают его голову и плечи, и застывает. С невольным трепетом подчиненной жду его реакции, но он лишь снисходительно усмехается. И эта его мягкая, почти домашняя реакция выбивает из-под меня остатки почвы.

— Так, значит? — вкрадчиво переспрашивает он.

Его пальцы неторопливо собирают рассыпанные по одеялу лепестки. Он действует медленно, почти ритуально, выкладывая их вокруг моего лица, будто создавая живую рамку на подушке. Его обжигающий, тяжелый взгляд при этом не отрывается от моих глаз ни на миг.

— Вот так еще лучше, — шепчет он, заканчивая свой импровизированный портрет.

А затем медленно сокращает последние сантиметры между нами и начинает целовать меня.

Его губы накрывают мои уверенно и властно, но без того резкого напора, к которому я готовилась. В нем нет ни капли спешки или желания доминировать — только какая-то бесконечно волнующая концентрация на каждом миллиметре моих губ. Это глубокая, физически тяжелая страсть человека, который больше не хочет ничего доказывать или просчитывать ходы. Он просто забирает то, что принадлежит ему по праву, отдаваясь этому моменту до последнего вдоха.

Его руки, крупные и горячие, исследуют мое тело с жадной тщательностью, фиксируя каждый мой вздох. А я притягиваю его ближе, чувствуя кожей жесткость его щетины и жар мышц под рубашкой, которую я наконец-то стягиваю с его плеч. Батянин не говорит ни слова, он просто присваивает меня каждым движением и касанием, и от ощущения собственной хрупкости в его руках у меня внутри всё сладко сжимается.

Близость с ним — это какая-то запредельная гравитация.

Он берет меня так, словно я — единственная вода в пустыне, по которой он шел двадцать лет. В том, как его пальцы переплетаются с моими, вдавливая мои руки в подушки, чувствуется какая-то дурманящая мужская уязвимость... Я чувствую, как дрожат его напряженные плечи, когда провожу по ним ладонями, и эта его острая реакция на мои ласки заводит сильнее чего бы то ни было.

— Смотри на меня, — выдыхает он мне в губы, и я подчиняюсь, утопая в его горящих черных зрачках.

Время просто перестает существовать. Остается только шорох раздавленных лепестков под нашими телами и этот сумасшедший стук двух сердец, который отдается в ушах. Батянин ведет нас к финишу мощно и властно, заставляя выгибаться навстречу, пока мир не взрывается где-то под веками.

Когда всё стихает, он опускается на меня почти всем своим весом, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи и опаляя кожу горячим дыханием. И это так приятно, что я просто лежу и млею под его тяжестью.

— Знаешь, — глухо произносит он через какое-то время, — я ведь планировал, что ты сегодня просто выспишься. Но ты... ты совершенно не умеешь слушаться начальство, Лиза.

Я тихо смеюсь, перебирая его волосы и чувствуя на затылке запутавшийся там лепесток.

— Вам придется с этим смириться, Андрей Борисович. Послушная я только в офисе, а в этом доме мы с вами просто... мужчина и женщина. Не так ли?

Батянин приподнимается на локтях, нависая надо мной, и долго, не отрываясь, смотрит мне в лицо.

Я вижу себя в отражении его зрачков — вся растрепанная, с припухшими зацелованными губами, утопающая в этом багряном ворохе лепестков. Темнота его глаз кажется мягкой и бархатной, и мне чудится в ней свет его юности, который сиял там когда-то в его прошлом еще до взрыва. В его взгляде столько мальчишески жадного живого тепла, что мне хочется зажмуриться от удовольствия. Даже шрам на щеке, который он обычно неосознанно прячет в тень, сейчас кажется по-настоящему нормальной частью лица мужчины, который наконец-то перестал обращать на нее внимание и просто счастлив.

От этого простого осознания внутри разливается целое море нежности, а дыхание перехватывает.

Пока я тихо блаженствую в его объятиях, он проводит ладонью по простыне рядом с моим плечом, смахивая прилипшие сухие крошки и хмыкает, возвращая меня в реальность.

— Красиво, но колется, зараза, — ворчит хрипловато.

Не выпуская меня из рук, он делает несколько широких движений, смахивая основной ворох лепестков с подушек и освобождая нам место для сна. Потом тянется к тумбочке, достает влажные салфетки и, не говоря ни слова, бережно вытирает мое тело, убирая следы нашего цветочного безумия.

Это простое, почти будничное действие трогает меня даже сильнее, чем вся предыдущая буря... а еще выбивает почву из-под ног даже сильнее, чем секс.

Потому что страсть — это одно, а вот такая забота — это уже близость, к которой я совершенно не готова. В голове тут же включается старый, въевшийся рефлекс «Не навязывайся». Сейчас я нахожусь на чужой территории, в берлоге убежденного холостяка, который привык спать один... и мне вдруг становится страшно, что я случайно накосячу в чем-нибудь, перейду невидимую черту и стану той самой женщиной, которая утром будет неловко искать свои вещи под его раздраженным взглядом.

Нет уж, лучше уйти самой, красиво и вовремя, пока я ничего не испортила наш прекрасный первый раз!

С этой мыслью я делаю попытку выбраться из вороха простыней, но далеко уйти мне не дают. Батянин лениво перехватывает меня поперек живота тяжелой рукой и одним властным движением возвращает обратно к своему горячему боку.

Он тут же накидывает на меня одеяло почти до самого подбородка и подтыкает его со спины, буквально замуровывая меня в плотный кокон, из которого теперь точно нет выхода. Его нога по-хозяйски накрывает мои ноги, окончательно фиксируя конструкцию.

— Белоснежка решила сбежать?.. — ворчит он мне в шею сонным, бархатным басом, от которого вибрирует каждая клеточка моего тела. — Как жестоко с твоей стороны.

— Ну... уже ночь, и я подумала... - сбивчиво бормочу в ответ, чувствуя, как краска заливает лицо даже в темноте. — Подумала, что тебе, наверное, удобнее выспаться одному? У меня же есть гостевая спальня, я не хотела навязываться, мешать твоему режиму или...

Он не дает мне договорить эти оправдания. Просто делает глубокий вдох, утыкаясь носом мне за ухо, и говорит уже совсем тихо, на грани слышимости, отчего у меня по спине бегут мурашки:

— Тш-ш... не исчезай, ладно? Побудь сегодня со мной. Чудовище очень устало и хочет спать в обнимку со своим сокровищем.

Я улыбаюсь в подушку, чувствуя, как внутри разливается блаженное, тягучее спокойствие. Сопротивляться этому невозможно, да и не хочется. Все мои страхи показаться навязчивой рассыпаются в прах. Раз он сам попросил, значит, никаких драм и побегов. Только этот родной, тяжелый бок рядом и ощущение абсолютной непробиваемой безопасности.

С глубоким вздохом счастья прижимаюсь к нему крепче и смотрю сквозь тяжелеющие веки на светлую полоску из гостиной.

Там, в нише, продолжает светиться алая роза, которую мать Батянина когда-то назвала «аленьким цветочком на счастье». Долгие годы этот цветок охранял только руины и холод, но сегодня он светит не прошлому, а нам. И слыша, как удовлетворенно дышит рядом мое личное чудовище, я думаю, что его мама всё-таки знала, что делала.

«Аленький цветочек» наконец-то сработал и больше не кажется пугающе неприкасаемым монументом чужой боли. Теперь это просто маяк.

Маленький, но упрямый живой огонек, который сигналит в темноту о том, что всё будет хорошо.