Белоснежка для босса

Глава 27. Честен до боли

Батянин явно ждет от меня вспышки гнева. Я чувствую, как он напряжен, словно натянутая струна. Видимо, его мужская логика диктует, что я должна сейчас бубнить об уязвленной гордости или обвинять его в том, что он купил мою жизнь. Но я смотрю на его шрам, на его серьезные глаза и чувствую только глубокое, расслабленно-счастливое облегчение.

Значит, я не была одна всё это время. Значит, когда я засыпала в страхе перед завтрашним днем, кто-то сильный и невидимый уже всё за меня решил. Разве глупая гордость важнее того, что мои дети сыты, а у нас есть дом?

Глупо обижаться на спасательный круг, когда ты тонешь, даже если этот круг тебе подбросили анонимно.

— Спасибо! — выдыхаю я едва слышно, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Батянин резко поворачивает голову ко мне. Он явно готовился к сопротивлению, а не к благодарности.

— И за вакансию в «Сэвэн», может быть, тоже..? — продолжаю я вопросительно, и на губах против воли появляется слабая улыбка. — Моя преподавательница... ее протекция — это случайно была не твоя работа? Ты даже там умудрился подстелить мне соломку?

— На работу ты устроилась сама, Лиза, — Батянин говорит это очень веско, и я вижу, как он понемногу расслабляется, изучая мою реакцию. — Твои мозги и усердие — это только твоя заслуга. Я лишь проследил, чтобы твое резюме не выбросили в корзину из-за отсутствия опыта. Просто открыл дверь, а вошла в нее ты сама.

— Но ты следил за мной! — я качаю головой, не зная, смеяться мне или возмущаться. — Все эти два года! Ты знал, где я, что я ем, с кем общаюсь... Боже, Андрей, это же... запредельный контроль. Ты устроил мне жизнь под микроскопом. И как тебе только терпения хватило два года играть в молчанку?

— Да, следил, — он не отводит глаз, и в его голосе снова лязгает металл. — Охранял. Потому что ты... моя уязвимость. А сейчас Герман это понял. Пока я играл в благородную дистанцию, он подбирался к тебе. Те его якобы случайные встречи с тобой — это был его способ прощупать мою защиту. Он не чудик, Лиза. Он психопат, который ждал момента, когда я расслаблюсь. Но я не дам ему возможности приблизиться к тебе так, как он планировал.

В салоне внедорожника внезапно снова становится невыносимо тесно.

Воздух пропитан властным сексуальным магнетизмом, который всегда вибрировал между нами, стоило Батянину перестать притворяться каменной статуей. Я смотрю на него и вижу человека, который готов сжечь мир ради своей идеи порядка. И что особенно приятно — в этом порядке я для него сижу на первом ряду.

Мне безумно страшно от того, в какую глобальную игру я влипла. Но еще страшнее то, что я не чувствую отвращения к его контролю. Моя женская суть, истосковавшаяся по защите, предательски поет, прямо-таки безбожно млеет от осознания, что этот опасный, холодный генеральный уже два года дышит мне в спину, оберегая от шторма.

Однако всё происходит слишком быстро.

Ведь еще утром я была просто менеджером, а сейчас...

— Ты сумасшедший, — выдыхаю я, глядя на его губы, которые буквально несколько минут назад терзали меня собственническим поцелуем. — Я не могу так быстро всё это осознать. Ты говоришь о защите, но еще секунду назад допрашивал меня, как преступницу. Ты хоть понимаешь, как это всё... ненормально?

— Считай меня сумасшедшим, если тебе так спокойнее, — Батянин наклоняется так низко, что его шрам едва не касается моей щеки. — Но в моем уравнении твоя спокойная жизнь — это то, чем я не рискну. Ты слишком глубоко вросла в мои мысли, чтобы я позволил тебе оставаться беззащитной.

Я чувствую, как его рука перекочевывает с подголовника на мою шею, и большой палец нежно, но требовательно поглаживает мой подбородок. Это прикосновение действует на меня, как электрический разряд. Мы в машине, на темной парковке, вокруг — враги и шпионы, а я хочу только одного...

Чтобы он снова меня поцеловал.

— Ты смотришь на меня так, будто ждешь продолжения, — его бархатный бас вибрирует во мне опасно-низким рокотом. — Но сначала ты должна понять: я больше не буду прятаться в тени. И тебе не позволю. Раз уж ты вышла на свет, то теперь переходишь под мой полный контроль и ответственность, Лиза. Считай это захватом территории, если хочешь. Мне плевать на термины. Мне важно, чтобы ты была в безопасности.

Я сглатываю, глядя в его расширенные зрачки. Батянин честен со мной до боли. Он опасен. И запредельно близок. Но верит ли он мне на самом деле? Или этот захват — лишь способ обезопасить «ценный актив»?

Смотрю в его сосредоточенное лицо и вдруг не выдерживаю — легкий смешок вырывается сам собой.

— Захват территории, значит? — я чуть склоняю голову, стараясь скрыть смущенную улыбку. — Знаешь, Андрей, за всю мою жизнь мне предлагали многое, но вот статус стратегического объекта под личным контролем генерального директора я получаю впервые. Это... очень оригинальный способ позвать на свидание. Если ты планировал меня впечатлить, то, поздравляю, тебе это удалось.

Батянин замирает.

В его глазах мелькает искра удивления, а затем — слабая, почти незаметная усмешка. Кажется, он не ожидал, что я найду в себе силы на юмор в такой момент.

— Рад, что ты оценила масштаб, — хмыкает он. — Но я не шучу, Лиза. Больше никаких игр.

— Я поняла, — шепчу я, чувствуя, как сердце делает радостный кувырок. — И какой же теперь у нас план... Андрей Борисович?

— Теперь мы едем за твоими детьми. Сегодня ты с ними не вернешься домой. Ты переезжаешь ко мне.

Хоть это в принципе-то ожидаемо, но моя челюсть при такой новости всё-таки малость отвисает. Пока я перевариваю это властное заявление, Батянин заводит мотор, и его черный кроссовер-фольц отзывается низким, хищным урчанием. Его профиль в свете приборной панели выглядит как лик античного бога, перенесшего катастрофу, но не утратившего величия.

Шторм, о котором он предупреждал два года назад, наконец-то накрыл нас с головой, и я понимаю: из этой лодки я уже никуда не выйду.

Да и не хочу.

Черный внедорожник выкатывается с парковки, и я чувствую, как меня вжимает в кожаное сиденье на крутом повороте к выезду. В салоне пахнет кожей, терпким парфюмом и чем-то еще — предчувствием новой, совершенно невообразимой жизни. Я смотрю в окно на мелькающие огни города, и они кажутся мне размытыми пятнами на фоне той тьмы, что сгущается снаружи и нашептывает зловещее имя "Герман", которое теперь кажется мне каким-то дьявольски жутким.

— Андрей, послушай, — я наконец обретаю голос, вспомнив, о чем хотела спросить до того, как он спутал все мои мысли своими невероятными признаниями. — Ты говоришь о Германе так, будто он... ну не знаю, серийный маньяк какой-то. Но он же бизнесмен. Мы виделись всего несколько раз. Неужели он действительно настолько опасен? Может, ты просто... преувеличиваешь из-за вашей вражды?

Батянин бросает на меня быстрый, колючий взгляд. Его руки на руле лежат спокойно, но я вижу, как побелели костяшки пальцев.

— Преувеличиваю? — он издает короткий, сухой смешок, в котором нет ни капли веселья. — Лиза, ты его совсем не знаешь. Герман Мрачко не играет в бизнес. Он играет в жизни. Он — моя тень, искаженное отражение, которое жаждет заполнить собой всё моё пространство. Его не интересуют деньги сами по себе, его интересует то, что они дают мне. И еще больше его интересует то, что доставляет мне боль.

Он на секунду замолкает, перестраиваясь в левый ряд, и его голос становится еще тише, от чего по спине пробегает настоящий мороз.

— Герман — психопат, Лиза. Он годами выжидал, когда я допущу ошибку., и я её допустил. Позволил себе выделить тебя. Смотрел на тебя там, на парковке, в коридорах, на собраниях... Я до последнего надеялся, что всё будет в порядке, если вести себя в рамках служебных отношений, но Герман уже вычислил, что ты — единственная женщина, к которой я по-настоящему неравнодушен. И теперь ты для него не человек, а инструмент, с помощью которого он хочет меня выпотрошить. Не думаю, что он влюбился в тебя, когда прикидывался тем чудиком в луже. Скорее всего он дегустировал мою будущую потерю.

Я чувствую, как во рту пересыхает. Если всё, что говорит Батянин — правда, то я не просто влипла. Я стала эпицентром ядерного взрыва, а мой босс только что объявил себя начальником штаба по ликвидации последствий.

— Но шпионы в офисе... тот охранник Владимир... Ты же их раскрыл, — я делаю слабую попытку воззвать к логике, хотя внутри уже понимаю: с Батяниным спорить о безопасности — всё равно что учить рыбу плавать. — Разве этого недостаточно? Разве нельзя просто поставить камеры, датчики и подключить охрану? Зачем этот радикальный переезд?

— Охрану? — он резко поворачивает голову ко мне, и в свете встречных фар его шрам кажется багровым шнуром. — Тот охранник — лишь верхушка айсберга. У Германа десятки таких «глаз». Он пророс в систему, как грибница. Ты хоть понимаешь, что прямо сейчас, пока мы едем, он уже знает, что я тебя увез? Твой дом больше не крепость. Это мишень. И я не собираюсь гадать, какой кирпич в твоей стене окажется лишним.

— Но мои дети! — я всё же стараюсь уцепиться за остатки здравого смысла, хотя масштаб его опеки уже начинает меня... впечатлять. — Как это будет для них выглядеть? Мама привозит их в чужой дом среди ночи в сопровождении охраны? Они могут испугаться...

— Твоя сестра Мария уже в курсе, — отрывисто бросает Батянин, не сбавляя скорости. — Мой начальник службы безопасности уже связался с ней. Сейчас они собирают самые необходимые вещи. Детей заберут на двух машинах. Через сорок минут они будут в моем загородном доме.

Я замираю, пораженная.

Ничего себе... Он не просто продумал ходы. Он уже расставил фигуры по местам, пока я в ресторане рефлексировала. Распорядился моей жизнью, даже не поинтересовавшись моим мнением... Вот это скорость!

— Ты не даешь мне выбора, — констатирую я, глядя на его руки. — Я так понимаю, пункт «обсуждение» в твоем контракте на мое спасение отсутствует в принципе?

— Право выбора — это роскошь для ситуации с Германом, — он говорит это так спокойно, что мне на секунду хочется его стукнуть... а в следующую — обнять за это сумасшедшее упрямство. — Я собираюсь беречь твою жизнь, и я это сделаю, даже если ты будешь ненавидеть меня за это.

В салоне машины повисает тишина.

— Я не буду ненавидеть тебя, Андрей, — произношу тихо, и он снова бросает на меня быстрый, почти неверящий взгляд. Я невольно усмехаюсь, качая головой. — Просто... ты такой невыносимый собственник. Тебе бы не корпорацией управлять, а целой планетой. В режиме ручного контроля.

— Ты видела Германа, Лиза, — его голос падает до рокочущего шепота. — И знаешь теперь, как он умеет входить в доверие. Ты думаешь, он остановится перед тем, чтобы использовать твоих детей против тебя?.. Да если он заберет Павлика, ты сама приползешь к нему и отдашь всё, что он попросит. И я не смогу тебя остановить.

Он сжимает руль сильнее.

— В этой партии, Лиза, ты — моя королева. Самая драгоценная фигура на доске и самая уязвимая. И я не дам тебя съесть. Ни за что. Ты переезжаешь ко мне, под мой личный, круглосуточный контроль. Это не обсуждается.

Я смотрю в его глаза и вижу в них не только сталь.

Там страх. Самый настоящий, глубоко запрятанный страх потерять что-то по-настоящему ценное. Этот брутальный, холодный стратег сейчас стоит передо мной со вскрытой броней. И эта его уязвимость подкупает и трогает меня сильнее чего бы то ни было. Оказывается, за этим запредельным контролем живет мужчина, который просто боится не успеть меня закрыть.

— А работа? — шепчу я, чувствуя, как сопротивление окончательно превращается в легкую, смущенную иронию. — Я не могу просто исчезнуть. Ирина Константиновна вернулась, но на первом этаже завал. Или ты планируешь запереть меня в башне и приносить мне кофе на серебряном подносе?

— Ты будешь работать. Но в офис будешь ездить только со мной. В моей машине. Входить через мой лифт и сидеть в моей приемной, пока я не буду уверен, что периметр чист. Ты будешь на виду у всех, Лиза. Больше никаких игр в прятки. Пусть Герман видит, что ты под моей защитой. И как сотрудник, и как моя женщина.

Последние два слова он произносит так, что у меня подгибаются колени, хотя я сижу.

— Ого... - я нервно поправляю выбившийся локон и стараюсь подавить улыбку. — «Моя женщина», значит? Андрей Борисович... я впечатлена. Кстати, раз уж я шахматная королева, то, надеюсь, мне полагаются дополнительные льготы за вредность условий?

— Я шахматист, Лиза, — вижу, как его плечи наконец расслабляются, а уголки его губ едва заметно вздрагивают. — И я умею беречь свои фигуры. Просто положись на меня и не сопротивляйся.