Белоснежка для босса

Глава 28. Переезд в лесной замок

Машина плавно сворачивает с трассы, и я невольно приникаю к стеклу, пытаясь рассмотреть в наступающих сумерках то, что Батянин назвал своим загородным домом.

Ну да, конечно. Если это просто дом, то я — балерина Большого театра!

Перед нами вырастают монументальные кованые ворота, которые бесшумно разъезжаются в стороны, открывая путь в настоящую лесную крепость. Глухой высокий забор, по верху которого едва заметно поблескивают датчики, и густые сосны, обступившие дорогу, создают ощущение полной изоляции от внешнего мира. Двойной контур защиты, камеры через каждые десять метров, КПП на въезде. Это не просто особняк богатого человека, а самый настоящий объект с протоколом безопасности уровня «совершенно секретно».

И теперь это — моя реальность. Наша реальность.

Я чувствую, как по спине пробегает легкий трепет. Батянин не просто дал всей моей семье убежище, а переставил нас на своей шахматной доске в самый центр защищенного поля.

Едва внедорожник замирает у парадного входа, отделанного светлым камнем и стеклом, мой телефон в сумке начинает вибрировать так неистово, будто пытается прогрызть подкладку. Я нашариваю его, вижу имя сестры и спешу принять вызов.

— Лиза! Господи, Лиза, ты живая там? — голос Маши в трубке звучит на тон выше обычного, в нем бурлит дикая смесь паники, восторга и какого-то кулинарного экстаза. — Нас привезли в какой-то дворец! Я не шучу, тут охрана на каждом углу, как у президента, и они все в костюмах! И они... помогли мне донести сумки! Ты где?

— Маш, тише-тише, всё хорошо, мы только что подъехали, — я пытаюсь говорить спокойно, хотя сама чувствую себя Алисой, летящей в кроличью нору. — Андрей... то есть Андрей Борисович, обеспечил нам защиту. Как дети там?

— Дети? — Маша издает истерический смешок. — Твои дети в раю, Лиза! Павлика тут уже накормили какими-то заморскими десертами, а Женька ходит по дому с таким видом, будто он наследный принц, не меньше. Но самое безумное не это! Короче, прикинь, мне сказали, что я больше школьной поварихой не работаю! Сказали, что я теперь временный шеф-повар этого поместья! С официальным зачислением в штат, проживанием, соцпакетом и... Лиза, у меня теперь в подчинении два человека! Два настоящих помощника на кухне! Я, обычная повариха из столовки, буду ими командовать? Это какой-то бред, скажи мне, что это сон!

Я слушаю восторженную дробь Машкиных слов, а мозг сейчас просто искрит и дымится, пытаясь переварить масштаб происходящего.

Господи, Батянин что же, решил скупить мою жизнь оптом, вместе со всеми родственниками до второго колена?

Переезд детей я еще могла объяснить безопасностью и «военным положением». Но Машка... моя младшая сестра, обычная повариха в школьной столовой, которая годами привыкла варить борщи в огромных алюминиевых баках и считать копейки от зарплаты до зарплаты. Он не просто перевез её, а буквально «перепрошил» меньше чем за сутки. Вырвал из привычного мира казенных котлет и превратил в шеф-повара элитного поместья с личным персоналом в подчинении.

К горлу подкатывает странный ком. Смесь шокированного восхищения и какой-то пугающей, благоговейной благодарности. Потому что впечатление такое, что Батянин не оставил Герману ни единой лазейки, чтобы до меня добраться.

Я бросаю на него короткий взгляд.

Он уже вышел из машины и теперь стоит у открытой дверцы, терпеливо ожидая, когда я закончу разговор. В свете садовых фонарей его шрам кажется почти серебристым, а лицо — непроницаемым. Этот человек только что доказал, что его слова про ферзя и захват территории — не пустой звук. Он действительно окружил мою фигуру своими лучшими ладьями.

Сглатываю вязкий ком смущения и, наконец, отвечаю в трубку, стараясь, чтобы голос звучал твердо:

— Маш, это не сон. Если тебе сказали, что ты — шеф-повар, значит, так оно и есть. Просто прими это как часть нашей новой жизни. Я сейчас зайду и мы всё обсудим.

Я отключаю вызов, но пальцы продолжают сжимать телефон так крепко, будто это единственный якорь в бушующем океане абсурда. Мне хочется подойти и спросить: «Зачем ты это сделал? Неужели я стою таких усилий?», но вовремя прикусываю язык.

Батянин не любит лишних вопросов, он любит результат.

— Андрей... - я подхожу к нему, пряча дрожащие руки в карманы плаща и стараясь, чтобы голос не звучал слишком уж восторженно. — Ты серьезно? Маша — шеф-повар с помощниками... Она там в полуобмороке от важности момента.

Батянин смотрит на меня, и в глубине его черных глаз я ловлю короткую, почти неуловимую искру удовлетворения.

— Мне нужно, чтобы ты не дергалась каждый раз, когда твоя сестра будет идти на работу, — произносит он своим рокочущим басом, и от этой его прямолинейной практичности мне хочется и смеяться, и плакать одновременно. — А твоя Маша умеет готовить. Так что пока я не разберусь с Германом окончательно, так будет удобнее всем. Это чисто рациональное решение.

— Рациональное... - я невольно усмехаюсь, качая головой. — Ты невероятный человек. Превратил её жизнь в сказку всего за один вечер, прямо как Январь-месяц из сказки. Стукнул посохом — и у обычной поварихи расцвели подснежники, личный штат и бюджет на деликатесы...

— Главное, чтобы она суп не пересолила, — невозмутимо парирует Батянин и протягивает мне руку. — Идем в дом, Лиза. Твоя свита заждалась хозяйку.

Мы переступаем порог, и я замираю. Я ожидала увидеть холодный музейный интерьер, эрмитажные залы и антиквариат, к которому страшно прикоснуться. Но дом встречает меня запахом… ванили и свежего дерева. И шумом. Огромным, неконтролируемым шумом моей семьи.

Батянин превратил сегодняшнюю экстренную эвакуацию в масштабную операцию по спасению всего моего сумасшедшего зоопарка. Только сейчас до меня доходит истинный смысл его отрывистых распоряжений по телефону, пока мы неслись по трассе. Его короткие: "Подготовьте вольер", "Вызовите специалиста" и "Всё оборудование — в восточное крыло", которые я тогда приняла за обычную управленческую привычку всё контролировать, на деле оказались детальным планом по обустройству моей прошлой жизни в его нынешней.

Он идет следом, и я кожей чувствую его интерес. Он наблюдает за моей реакцией, словно ждет оценки своей работе, и в этой его безмолвной готовности услужить моим привязанностям сквозит что-то пугающе-трогательное. К слову говоря, ему есть чем гордиться, потому что он в буквальном смысле перевез весь мой мир, не потеряв по дороге ни одной пуговицы!

Мы идем в сторону крыла, которое он отвел под детские нужды.

Я открываю дверь гостевой спальни и ахаю. Оказывается, что это помещение уже превратили в игровую комнату мечты. На пушистом дизайнерском ковре, стоимость которого, вероятно, равна моей годовой зарплате, вальяжно развалился наш Капитан Хвост. Кот, который когда-то дрожал на помойке, теперь с самым наглым видом вылизывает лапу, игнорируя всё вокруг.

Павлик, увидев меня, бросается навстречу, размахивая новенькой моделью любимого трансформера.

— Мама! Мама, смотри, какой у Хвоста ковер! Он сказал, что ему нравится! А дядя Андрей разрешил ему спать прямо в этой комнате!

Я невольно смотрю на Батянина. Тот стоит в дверном проеме, сложив руки на груди, и его суровые губы едва заметно дергаются в намеке на улыбку.

— У кота хороший вкус, — хмыкает он в ответ на мой немой вопрос. — Пусть привыкает. Места много, ковров на всех хватит.

Я прохожу дальше по коридору, ведомая каким-то интуитивным чувством, и натыкаюсь на... вольер. Настоящий, огромный, встроенный в нишу с панорамным окном. Внутри — жердочки из натурального дуба, куча блестящих игрушек, зеркальца и целая система кормушек. Наш Каркарыч сидит на самой верхней ветке и с достоинством чистит перья, время от времени одобрительно каркая.

Рядом с вольером стоит строгая дама в очках и деловом костюме, которая что-то быстро записывает в планшет. Увидев нас, она поправляет оправу и чеканит:

— Андрей Борисович, птица в легком стрессе, но условия я скорректировала. Охране даны четкие указания: мимо вольера ходить плавно, руками не махать, громко не разговаривать. Как специалист-орнитолог из городского зоопарка, я готова в любое время проконсультировать вас по адаптации вашего питомца...

Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Батянин вызвал эксперта, чтобы тот изучил даже потребности ворона? Это какой-то немыслимый уровень заботы о каждой мелочи, которая мне дорога!

В ответ на мой ошеломленный взгляд он пожимает плечами, как будто речь идет о покупке новых скрепок в офис.

— Я не хочу, чтобы твои питомцы передохли от стресса в первую же ночь. Тебе и так хватает поводов для беспокойства, Лиза.

Я хочу его обнять. Прямо здесь, на глазах у строгой тетки из зоопарка. Но внезапно с улицы, со стороны террасы, раздается истошный гогот гуся и вопль моего младшего сына:

— Гриша, ну иди! Там вода! Там лебеди! Они хотят с тобой поиграть! Иди же!

Мы с Батяниным переглядываемся и, не сговариваясь, идем к выходу на задний двор.

Картина, которая предстает перед нашими глазами, достойна пера карикатуриста. В центре идеально подстриженного газона расположен декоративный пруд с бирюзовой водой, в котором величественно, словно фарфоровые статуи, плавают белоснежные аристократичные лебеди. И в этот момент Павлик, вцепившись обеими руками в крылья нашего гуся Гриши, пытается буквально запихнуть сопротивляющуюся птицу в воду.

Гриша, который совершенно не настроен знакомиться с посторонными пернатыми, шипит, как проколотая шина, машет крыльями и отчаянно упирается перепончатыми лапами в землю. Охрана в черных костюмах стоит плотным кольцом вокруг пруда. Мужчины с лицами каменных истуканов пребывают в полнейшем ступоре: в их инструкциях явно не было пункта о том, как реагировать на несанкционированное вторжение гуся в элитную акваторию.

— Гриша хочет купаться! — надрывается Павлик, краснея от натуги. — Он грязный! Лебеди, подвиньтесь!

Один из лебедей, оскорбленный таким панибратством, угрожающе выгибает шею и шипит в ответ. Гриша, почувствовав вызов, выдает такое оглушительное «ГА-ГА-ГА», что охранники синхронно вздрагивают.

— Павлик, немедленно отпусти гуся! — я бросаюсь вперед, едва сдерживая смех и ужас одновременно. — Гриша сам решит, когда ему мыться!

Я подхватываю сына на руки, а Гриша, почувствовав свободу, тут же делает выпад в сторону ближайшего охранника, щипая его за брючину. Мужчина, даже не шелохнувшись, только глазами поводит, выражая высшую степень смирения со своей долей.

Я оборачиваюсь к Батянину, готовая извиниться за этот балаган с испорченным газоном и перепуганными лебедями... но слова застревают у меня в горле.

Он стоит, прислонившись к белой колонне террасы, и его плечи отчетливо подрагивают. И вдруг тишину этого мрачноватого лесного поместья прорезает звук, который здесь, кажется, не звучал десятилетиями.

Это смех.

Настоящий, глубокий, рокочущий мужской смех, от которого по моей коже мгновенно разбегаются взволнованные мурашки.

Батянин смеется открыто, запрокинув голову, и этот смех делаает его мимику непривычно живой, почти мальчишеской, а в черных глазах, всегда напоминавших мне холодный обсидиан, вспыхивают и искрятся теплые, шальные огни.

Я замираю, прижимая к себе Павлика, и чувствую, как у меня медленно отвисает челюсть.

Но мой шок — ничто по сравнению с реакцией охраны. Мужчины в черных костюмах, застывшие по периметру пруда, одновременно поворачивают головы к своему работодателю. На их лицах, приученных к каменному безразличию, читается такое запредельное, почти религиозное изумление, будто на их глазах статуя античного бога вдруг сошла с постамента и отправилась танцевать.

Я смотрю на него, не в силах отвести глаз, и в груди сладко ноет от понимания, что не только я одна впервые вижу Батянина смеющимся просто так...

Из-за одного сердитого гуся и моего невозможного семейства.