Белоснежка для босса

Глава 30. Роза Батянина

Мы выходим из детской на цыпочках. Павлик спит так крепко, что даже если бы сейчас прямо под окнами прогремел салют, он бы только плотнее обнял своего нового робота-трансформера. Батянин прикрывает тяжелую дубовую дверь с такой осторожностью, будто она сделана из тончайшего фарфора, и на секунду задерживает руку на массивной ручке. В тусклом свете ночных бра его профиль кажется отлитым из стали.

Он не отпускает мою руку. Его пальцы, горячие и сухие, переплетаются с моими, и он ведет меня дальше по коридору, но совсем не в ту сторону, где расположена моя гостевая спальня. Мы проходим через двойные двери в самом конце галереи, которые я раньше обходила стороной, интуитивно чувствуя, что там — граница его частной территории.

— Это мое крыло, Лиза, — негромко произносит Батянин, и его красивый глубокий бас в пустой галерее звучит удивительно интимно. — Сюда обычно никто не заходит, кроме меня.

Мы оказываемся в пространстве, которое разительно отличается от всего остального дома.

Здесь нет холодной музейной безупречности, позолоты и камня. И пахнет тут иначе — старой кожей книжных переплетов и каким-то странным, едва уловимым аптечным подтоном, который внезапно смешивается со сладковатым, тяжелым ароматом увядающих роз. Свет здесь приглушен, только несколько ламп отбрасывают теплые круги на стены из глубокого темного дерева.

Я оглядываюсь, и мой внутренний аналитик на секунду просто берет отгул. Это не кабинет генерального директора корпорации «Сэвэн». Это берлога человека, который смертельно устал от собственной брони.

— А тут уютно. Значит, именно здесь великий и ужасный Андрей Борисович уходит в оффлайн? — спрашиваю я, поворачиваясь к нему.

Батянин коротко усмехается, снимая пиджак и небрежно отбрасывая его на кожаное кресло. Рубашка на его спине натягивается, очерчивая мощные лопатки, и я невольно сглатываю.

— Здесь я человек, который мечтает снять ботинки и не слышать звук уведомлений в телефоне, — он медленно поводит плечами, избавляясь от напряжения. — Оказывается, ты единственная женщина, рядом с которой я могу расслабиться по-настоящему. Странное чувство… я сам еще не привык к тому, что броню можно просто снять. Это немного пугает, но мне нравится. Садись, я сделаю чай. Хватит на сегодня стратегий и планов по спасению мира. Тебе нужно выдохнуть, Лиза. И мне тоже.

Он уходит к небольшому дубовому бару в углу, а я задумчиво прохожу вглубь комнаты.

Мой взгляд цепляется за подсвеченную нишу в стене. Там, под высоким стеклянным колпаком, стоит роза. Одинокая, невероятно яркая, алая. Она выглядит так, будто её сорвали пять минут назад — на лепестках видна бархатистая текстура, а цвет настолько насыщенный, что кажется, словно она пульсирует в такт моему сердцу.

Я замираю перед ней, любуясь совершенством ее алых лепестков. В этом высокотехнологичном доме такая хрупкая вещь кажется инопланетным артефактом.

— Какая красивая... - шепчу зачарованно и чувствую, как Батянин бесшумно подходит сзади. Его жар ощущается даже через ткань моей одежды.

— Она старше, чем кажется, — его голос звучит прямо над моим ухом, вызывая толпу мурашек. — Этой розе больше двадцати лет.

Я резко оборачиваюсь, едва не врезаясь в его грудь.

— Как это возможно? Она же... живая!..

— Моя мать до трагедии обожала флористику, — поясняет он. — Она была не просто любителем, а изучала методы стабилизации растений, когда это еще не было мейнстримом. Искала способы остановить время, — Батянин смотрит на розу, и в его черных глазах проступает такая бездонная, выжженная печаль, что у меня перехватывает дыхание. — Эту розу она подарила мне на мое восемнадцатилетие. Принесла в мою комнату утром, поцеловала и сказала, что это мой оберег. Мой волшебный «аленький цветочек» на счастье.

Он умолкает на пару мгновений, и я вижу, как шрам на его лице становится резче, будто наливаясь серебром.

-...А через час Мрачко устроил тот взрыв. Отец погиб на месте. Мама выжила, но с того дня она не произнесла ни слова. Она здесь, в этом доме, Лиза. Сидит в своем кресле, смотрит в окно и молчит уже двадцать лет. А роза стоит. Она — единственное из той жизни, что не сгорело и не сломалось. Я храню её под этим стеклом как амулет. Пока лепестки не опали... я идиот, конечно, но как-то внутри верю, что однажды она встанет на ноги и снова заговорит со мной. Тем более сейчас врачи говорят о долгожданном улучшении, она начала реагировать, даже появились первые движения...

Батянин вдруг резко обрывает себя, словно споткнувшись о собственные слова, и морщится, отводя взгляд в сторону.

— Это не идиотизм, Андрей... - я делаю шаг к нему, сокращая дистанцию до минимума. — Это верность. Самая настоящая.

Он качает головой, привычно отгораживаясь своим спокойным безэмоциональным тоном.

— Это слабость. И я не должен был тебе об этом говорить. Черт... извини, Лиза, вечер выдался слишком тяжелым, я перегрузил тебя своими призраками. Глупо вышло. Тебе нужно отдохнуть, а я тут со своими семейными тараканами. Иди в свою спальню, я распоряжусь, чтобы утром тебя не будили...

— Ну уж нет, — прерываю его я. — Так просто вы от меня не избавитесь, Андрей Борисович.

Я беру его за руку. Ладонь у Батянина огромная и тяжелая, но сейчас она кажется мне такой беззащитной. Я веду его в сторону спальни, дверь в которую приоткрыта, и чувствую, как он удивительно послушно следует за мной, словно заблудившийся в собственном замке слепец.

В спальне еще темнее, только отсветы луны ложатся на ковер полосами. На низком столике возле огромной кровати я замечаю широкий деревянный поднос. Он доверху завален лепестками роз — свежими, влажными и какими-то полусухими. Запах здесь такой густой, что кружится голова.

Это так необычно, что от удивления я аж спотыкаюсь у края постели, засмотревшись.

— Это что? — спрашиваю его, останавливаясь

— Фитотерапия для матери, — говорит мне почти что в затылок Батянин. Его голос звучит все еще натянуто из-за собственной откровенности. — Врачи посоветовали ароматерапию. Запах тех сортов роз, которые она выращивала в саду. Говорят, это стимулирует мозг. Я сам проверяю каждую партию, прежде чем нести ей. Аромат, сорт, чистоту... Я не доверяю это персоналу.

Он делает паузу. И стоит при этом так близко, что я чувствую, как частит его пульс.

— Лиза, иди спать, — нехотя предлагает мне. — Я хотел, чтобы ты была в безопасности, а не выслушивала мои исповеди у подноса с гербарием. Иди...

Я оборачиваюсь к нему. Кажется, прямо сейчас Батянин зачем-то вознамерился вернуть ту дистанцию, которая защищала его сердце двадцать лет. Но я вижу, как напряжены его плечи.

— Ты не должен нести это один, Андрей, — шепчу я, глядя ему прямо в глаза.

А затем, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, поднимаю руки и касаюсь его лица. Мои пальцы медленно проводят по его шраму. От самого лба, через веко, вниз к скуле. Я не чувствую ничего, кроме желания стереть эту дистанцию между нами.

Батянин замирает, в упор глядя на меня своими антрацитово-черными глазами.

Он не шевелится, но я чувствую, как под моей ладонью частит пульс у него на виске. Дыхание у него сбивается, будто я ударила его под дых или лишила последнего щита. Для человека, который годами приучал всех и себя, в первую очередь, к тому, что его шрам — это граница, которую нельзя пересекать, мое прикосновение каждый раз — как тихий взрыв.

Полностью осознавая это, я подаюсь вперед и начинаю целовать его лицо. Осторожно, почти невесомо просто касаюсь губами его полуприкрытых век, виска, скул... А потом медленно веду губами по самому шраму, чувствуя неровную кожу.

— Лиза... - хрипло выдыхает он. В этом звуке столько накопленного голода, что у меня по-настоящему слабеют ноги.

Его руки ложатся мне на талию. Сначала осторожно, словно он боится, что я рассыплюсь от его силы, но через секунду его хватка становится собственнически-стальной. Он притягивает меня к себе так сильно, что между нами не остается даже воздуха. Он тяжело дышит, уткнувшись лбом в мой лоб, и я чувствую, как его тело каменеет от внутреннего напряжения. Он всё еще пытается бороться с собой и оставить всё в рамках «просто нежности».

— Маленькая провокаторша... - медленно произносит он вибрирующим низким голосом, не сводя с меня горящих черных глаз. — Если я сейчас сорвусь, Лиза, то этой ночью я тебя больше не выпущу. Оживлять меня — это очень опасное занятие. Ты уверена, что готова к последствиям?

— А я люблю риск, — отвечаю я, зарываясь пальцами в его густые волосы, и сама притягиваю его лицо к себе для настоящего поцелуя.