Белоснежка для босса

Глава 33. Веселый завтрак

Пока Машка, явно окрыленная оказанным доверием, суетится у стола, расставляя тарелки с блинчиками и подливая чай, напряжение в столовой понемногу спадает. Дети, для которых любая пауза длиннее минуты — это скука, быстро возвращаются к своим делам. Павлик с энтузиазмом макает блин в вишневое варенье, умудряясь перемазать обе щеки, а Женька с умным видом рассуждает о том, что роботу нужно перепрограммировать блок управления.

Я же не могу оторвать взгляда от Елены Сергеевны.

Она сидит за столом в своем высокотехнологичном кресле, и, хотя ноги её надежно укрыты пледом, верхняя часть тела вполне подвижна. Её руки, худые, с проступающими венами, но с аккуратным маникюром, вполне уверенно справляются со столовыми приборами. Она берет чашку, делает глоток, отставляет её на блюдце. Движения немного механические, заученные, словно она выполняет программу, написанную для неё врачами-реабилитологами. Но её глаза живут совершенно отдельной жизнью.

Батянин и его тетя, видимо, за столько лет привыкли к её состоянию. Для них она — любимый человек, которого нужно беречь, лечить и оберегать от лишних волнений. Но я, как мать, привыкшая считывать микроэмоции своих детей еще до того, как они успеют открыть рот, вижу то, что ускользает от их привычного взгляда.

Елена Сергеевна не просто смотрит на моих мальчишек. Она впитывает их.

Когда Павлик громко хохочет, уронив каплю варенья на стол, я замечаю, как пальцы женщины на подлокотнике вздрагивают, словно она рефлекторно хочет потянуться к нему, вытереть щеку, погладить по непослушным вихрам. В её глазах нет усталости больного человека, там плещется острый, голодный интерес к этой неконтролируемо-шумной детской буре, ворвавшейся в её стерильный мир. Она заперта в тишине своего диагноза, но её эмоции бьются о стенки этой невидимой клетки.

Пока я размышляю о ее состоянии, в коридоре раздается цоканье коготков по дорогому паркету, и в столовую на крейсерской скорости влетает Капитан Хвост. Наш помоечный герой, ныне обладатель шикарного пушистого пуза, тормозит на повороте, оглядывается и, безошибочно выбрав самую интересную для себя цель, направляется прямиком к инвалидному креслу.

Прежде чем кто-либо успевает среагировать, котенок запрыгивает прямо на колени Елене Сергеевне.

— Хвост, нельзя! — ахаю я, подаваясь вперед.

Батянин реагирует с молниеносностью хищника.

— Я уберу его, — жестко бросает он, протягивая свои руки, чтобы снять животное. Он явно опасается, что кот доставит матери дискомфорт, поцарапает или испугает её.

Но я вдруг замечаю, что Елена Сергеевна вовсе не против моего кота, а наоборот.

Она замерла, опустив взгляд на серый мурчащий комок у себя на коленях, а Капитан Хвост, совершенно не смущаясь, топчется на ее пледе, устраиваясь поудобнее, и тыкается мокрым носом прямо в её ладонь, лежащую на подлокотнике. А затем начинает тарахтеть так громко, что этот звук, кажется, заполняет всю столовую, перекрывая даже болтовню Павлика.

— Андрей, стой. Подожди, — я импульсивно перехватываю запястье Батянина.

Он непонимающе смотрит на меня, но я лишь мотаю головой и киваю в сторону его матери.

Медленно, очень медленно, пальцы Елены Сергеевны разжимаются. Её рука ложится на пушистую спину кота, неуверенно зарываясь в мягкую шерсть. И уголки её губ снова ползут вверх в слабой, но абсолютно искренней попытке улыбнуться. А из горла вырвался тихий, мягкий звук — не слово, но явное, осмысленное согласие. Мурчание в ответ на мурчание.

Батянин, застывший с протянутыми к матери руками, медленно опускает их. Он смотрит на нее так, словно видит её впервые. Мышцы на его скулах напрягаются.

Завтрак продолжается, но воздух в столовой словно теряет свою свинцовую тяжесть. Напряжение, годами висевшее в этом доме, вдруг оседает, уступая место какой-то хрупкой звенящей легкости. Мы едим, перебрасываемся короткими бытовыми фразами, но то и дело переглядываемся. Батянин ест на почти что автомате, и его взгляд постоянно возвращается к матери.

Машка, умница моя, мгновенно считывает ситуацию. Понимая, что хозяину дома нужно переварить этот момент без лишнего шума и суеты, она решительно отодвигает пустую тарелку и хлопает в ладоши, собирая вокруг себя моих сорванцов.

— Так, банда, кто обещал показать мне, как этот ваш новый трансформер стреляет лазерами? — бодро командует она, украдкой подмигивая мне. — А ну марш в игровую, пока я не передумала и не заставила вас мыть посуду!

Дети с радостным визгом срываются с мест и уносятся в коридор. Машка торопливо семенит за ними, аккуратно и плотно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.

В огромной столовой сразу становится тихо. Мы остаемся втроем. Точнее, вчетвером, если считать наглого Капитана Хвоста.

Елена Сергеевна сидит в своем кресле у стола, и сейчас она выглядит совершенно иначе. В ней больше нет пугающей, запертой статичности больного человека. Её худая бледная рука медленно, с явным физическим усилием, но методично оглаживает серую шерсть спящего кота. На её лице застыло выражение глубокого, почти забытого умиротворения. Она крошечными глотками пьет свой чай с бергамотом, совершенно не обращая на нас с Андреем внимания, полностью погруженная в это простое тактильное удовольствие от живого тепла на своих коленях.

Я смотрю на эту картину, и в голове окончательно оформляется одна очень ясная, практичная мысль. Поднимаюсь со своего стула, подхожу к Андрею со спины и тихонько, чтобы не напугать и не отвлечь его мать, кладу ладонь ему на плечо и сразу чувствую, как под тонкой тканью рубашки напряжены его твердые мышцы.

На мое прикосновение он реагирует мгновенно — поднимает ладонь и накрывает мою руку, крепко сжимая пальцы. В этом жесте сейчас столько потребности в опоре, что у меня щемит сердце.

Я слегка сжимаю его плечо и наклоняюсь к самому уху.

— Отойдем на пару минут, — шепчу едва слышно, чтобы звук не разлетелся по гулкой комнате, и кивком указываю в сторону огромного панорамного окна в другом конце столовой. — Мне нужно кое-что сказать, пока она занята.

Не отпуская моей руки, Батянин поднимается из-за стола. Мы бесшумно отходим к панорамному окну, за которым серое утреннее небо обещает очередной пасмурный день. Отсюда, с противоположного конца столовой, нам отлично видна Елена Сергеевна, которая даже не заметила нашего перемещения, полностью поглощенная любованием мурчащего Капитана Хвоста.

Я останавливаюсь рядом с Батяниным, опираясь плечом о холодную раму окна.

— Андрей… — осторожно начинаю вполголоса. — Я тут подумала... А вы с мамой когда-нибудь пробовали включать в её программу реабилитации анималотерапию? Ну, знаешь, целенаправленный контакт с животными. Собаки, лошади, те же дельфины...

Батянин медленно переводит взгляд с матери на меня. Его густые брови сходятся на переносице, образуя жесткую складку, и во взгляде проскальзывает привычный скепсис бизнесмена, который привык доверять только сухим цифрам и протоколам.

— Нам это предлагали, — ровным, почти равнодушным тоном отзывается он. — Лет десять назад, когда мы тестировали разные европейские клиники. Я тогда глубоко погрузился в эту тему, изучил методики. И, откровенно говоря, отказался.

— Почему? — искренне удивляюсь я.

— Потому что на фоне серьезной медицины это выглядело как попытка продать иллюзию, — он скрещивает руки на груди, и в его голосе звучит холодный расчет. — У нас на столе лежали израильские протоколы нейрореабилитации, экзоскелеты последнего поколения, сложнейшие стимуляторы. Это — физика. Это то, что работает с поврежденными нервными окончаниями. А анималотерапия на ее фоне выглядела несерьезной эзотерикой для тех, кому некуда девать деньги. Игры с собачками — это мило, но зачем ей дельфины, если её спинному мозгу нужны направленные медицинские импульсы?

Он говорит это с такой непоколебимой уверенностью человека, который привык оплачивать лучший результат из возможных, что мне на секунду становится неловко. Но я смотрю на Елену Сергеевну, чья рука всё так же ритмично, с нежностью поглаживает серую шерсть, и понимаю, что отступать нельзя.

— Затем, Андрей, что врачи лечат тело, а телом управляет мозг, — мягко, но настойчиво возражаю я, глядя ему прямо в глаза. — Ты сам посмотри на неё сейчас.

Он неохотно переводит взгляд на мать.

— Медицина, экзоскелеты и токи могут заставить её мышцы сокращаться, — продолжаю я, понизив голос до проникновенного шепота. — Но что заставит её саму захотеть их использовать? Твоя мама двадцать лет заперта в тишине. Ей не нужно ничего никому доказывать, ей, наверное, просто незачем было напрягаться сверх того, что требовали врачи. А сейчас... посмотри. Мои дети, этот кот... они дают ей не импульсы тока, а эмоции. И мотив двигаться.

Я делаю шаг ближе к нему, желая донести свою мысль.

— Она реагирует на тактильность, неужели ты не видишь? На живое, непредсказуемое тепло, которое не требует от неё выполнения медицинских команд. Она оживает когда рядом есть жизнь, а не только сухие упражнения!

Я опасливо умолкаю, боясь, что перегнула палку, указывая ему, как лечить собственную мать. Но Батянин не злится. Он долго смотрит на меня своими глубокими черными глазами, а затем переводит взгляд на Елену Сергеевну. Задумчиво просчитывает мои слова, как новую вводную в сложном уравнении.

— Ты очень внимательная, Лиза, — наконец произносит он, и в его голосе вибрирует глубокое, скрытое удовлетворение, от которого у меня перехватывает дыхание. — Возможно, ты права. Я поручу медицинской команде немедленно включить это в программу. Посмотрим, что из этого выйдет.

Я улыбаюсь, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло от того, что он меня услышал.

Но идиллия длится недолго. Пора возвращаться к реальности. Я отпиваю остывший кофе и, поправив джемпер, буднично сообщаю:

— Ладно. Чудеса чудесами, но мне пора собираться. Если мы выедем через полчаса, я как раз успею к началу своей смены на первый этаж.

Батянин, который только что смотрел на меня с пронзительной обезоруживающей нежностью, мгновенно меняется в лице. Словно кто-то нажал невидимый переключатель, возвращая на место стальную броню генерального директора корпорации «Сэвэн». Мышцы на его скулах каменеют, а в глазах снова появляется холодный блеск.

— Ты никуда не едешь, — отрезает он так безапелляционно и жестко, что я даже моргаю от неожиданности. — Твое место теперь здесь.

Я со стуком ставлю чашку на блюдце. Внутри мгновенно вспыхивает искра возмущения.

— Андрей, мы это обсуждали еще вчера в машине, — напоминаю я, стараясь держать голос ровным. — Ты сам сказал, что я буду работать. Буду ездить с тобой, подниматься на твоем лифте и находиться на виду. Ты сам вчера вечером распорядился перевести на меня всё офисное сопровождение!

— Вчера я думал как стратег, — его голос падает до глухого, вибрирующего рокота, в котором отчетливо слышится едва сдерживаемое рычание. Он делает шаг ко мне, нависая всей своей внушительной фигурой, и от его тяжелой ауры становится трудно дышать. — А сегодня ночью, когда ты спала, я думал как мужчина, который привез в свой дом самое дорогое, что у него есть. Я не для того выдергивал твою семью среди ночи и выставлял периметр охраны, чтобы утром ты добровольно отправилась обратно под прицел Германа. Ты хоть понимаешь, что в здании «Сэвэн» могут оставаться другие глаза и уши Мрачко?.. Ты останешься дома. Под моей личной охраной.

Я скрещиваю руки на груди, инстинктивно защищаясь от его напора, и смотрю ему прямо в глаза.

Да, я прекрасно понимаю, что им сейчас движет. Его затаенный первобытный страх за меня чувствуется сразу. И я вполне осознаю, что вся его гипертрофированная забота — это отчаянная попытка защитить то, что он боится потерять.

Но то, что он предлагает прямо сейчас, — это самая настоящая золотая клетка. Почетный конвой из бронированных дверей, высоких заборов и камер наблюдения.

— Послушай меня внимательно, Андрей, — говорю я твердо, не позволяя себе отвести взгляд или отступить ни на миллиметр. — Если я сейчас останусь здесь под твоим крылом, то Герман поймет, что добился своего. Напугал тебя до такой степени, что ты запер меня от всего мира.

Батянин стискивает челюсти, но я не даю ему перебить себя.

— Более того, — продолжаю я с нажимом, — если я сегодня внезапно исчезну с первого этажа, да еще сразу после вчерашнего грандиозного скандала на свадьбе с разоблачением его шпионов, то по офису поползут такие слухи, что мало не покажется. Маргоша разнесет сплетни, которые дойдут до ушей кого угодно. Ты же сам хотел, чтобы всё выглядело так, будто я под твоей защитой официально, на свету, а не в подполье! И самое главное… — я делаю судорожный вдох, подбирая самые точные, самые бьющие в цель слова. — Я просто сойду с ума от паранойи в этих четырех стенах. У меня есть моя работа и обязанности, которые мне нравятся. Если я позволю страху перед этим психопатом забрать у меня мою нормальную, человеческую жизнь, то я просто потеряю себя. Я не фарфоровая статуэтка, которую можно поставить на полку под стекло, как ту розу в твоем кабинете! Я живая. И я хочу поехать в офис.

Батянин молчит.

Желваки на его лице ходят ходуном. Мы стоим друг напротив друга в абсолютной тишине, и воздух между нами искрит от высокого напряжения. Два невероятно упрямых человека, ни один из которых не готов уступать.

Я почти вижу, как в голове прокручиваются невидимые шестеренки. Он просчитывает ходы, оценивает риски и взвешивает мою психологическую стабильность против физической безопасности. Он слишком умный мужчина, чтобы не понимать: если он сейчас меня прогнет и запрет здесь силой своего приказа, то я просто замкнусь в себе. Увяну, как цветок без солнца.

Наконец, он тяжело, прерывисто выдыхает, словно сбрасывая с плеч бетонную плиту. Шахматист принимает компромисс, но его взгляд становится жестким, как лезвие.

— Хорошо, Лиза, — его голос звучит глухо и безапелляционно. — Ты работаешь. Мы придерживаемся вчерашнего плана, но условия ужесточаются. И это не обсуждается.

— Куда уж жестче? — осторожно уточняю я, чувствуя, как по спине пробегает легкий озноб от его тона.

— Дорога до офиса и обратно — только со мной, в моей машине. В здание ты входишь исключительно через мой лифт, ни на шаг не отходя от меня, — чеканит он инструкции, словно вбивает гвозди. — На первом этаже ты находишься только за своей стойкой. Никаких походов за кофе на улицу, никаких обедов в парке с твоей подругой Юлей. Если тебе нужно подняться на другие этажи с документами — ты сначала звонишь мне. На первом этаже с сегодняшнего дня дежурят мои личные безопасники, и они будут вести тебя взглядом каждую секунду твоего рабочего времени. Если ты подумаешь, что тебе кажется, будто за тобой следят — тебе не кажется. Я понятно объясняю?

От его слов у меня мурашки бегут по коже. Это самый настоящий арест по высшему разряду. Тотальный контроль, упакованный в искреннюю заботу и продиктованный реальной угрозой.

Я уже открываю рот, чтобы выдать какую-нибудь нервную, ироничную фразу в духе «А наручники с мехом мне выдадут на стойку ресепшена, товарищ генерал?», чтобы хоть как-то сбросить градус этого безумного напряжения.

Но я не успеваю произнести ни звука.

Идиллию этого странного, горячего, полного тревоги и заботы утра разрывает резкий, механический звук. На гладкой поверхности обеденного стола, прямо между моей недопитой чашкой кофе и салфетницей, начинает мелко и противно вибрировать мой мобильный телефон.

Мы с Батяниным одновременно опускаем глаза на дисплей.

В ту же секунду у меня внутри всё обрывается. Желудок делает тошнотворный кульбит и летит куда-то в район пяток, а Батянин рядом каменеет. Его лицо на моих глазах превращается в страшную, безжалостную маску человека, готового убивать голыми руками.

Потому что на светящемся экране, безжалостно разрушая хрупкую иллюзию безопасности этой лесной крепости, ритмично пульсирует всего одно короткое слово.

Имя, которое еще вчера казалось мне забавным недоразумением, а сегодня обернулось страшным кошмаром...

Герман.