Белоснежка для босса

Глава 50. Иллюзия выбора

Я стою, вжавшись лопатками в холодную спинку дивана, и чувствую, как в комнате густеет осязаемое безумие. Герман, притиснув меня к себе одной рукой, свободной достает телефон и бросает в трубку:

— Батянина брать на мушку в лоб, как только высунется, но стрелять только по моему сигналу. Понял? Смертельный выстрел — мой. Я хочу лично нажать на курок, когда буду...

Он не успевает договорить. Внезапно мир просто выключается.

Связь в телефоне Германа обрывается на полуслове коротким гудком, а электричество отключается. Больше нет негромкого гула кондиционеров и мягкой подсветки. И — самое главное, — затихает мощная, утробная вытяжка на кухне. Я сразу чувствую эту перемену. Значит, теперь моему плану ничто не помешает: дыму некуда уходить, и он накроет нас, как тяжелое одеяло, за считанные секунды.

Пасмурный серый свет из огромного окна безжалостным пятном падает на разгромленный пол. В этой жутковатой тишине перья от подушки похожи на пепел, а осколки хрусталя — на чистый лед. Но дальний конец залы, там, где расположился глубокий эркер с тяжелыми портьерами, скрывающими другое окно, тонет в густой непроницаемой тени.

Герман чертыхается, отбрасывая бесполезный телефон. Его пальцы болезненно впиваются в мое плечо.

— Андрюша пришел, — хрипит он мне в самое ухо. — Решил поиграть в партизана? Ну-ну...

И тут тишину разрывает грохот содрогнувшейся входной двери, которая распахивается от какого-то внешнего толчка. Пыль, куски дерева, звон металла... и в проеме образуется плотное облако. Герман мгновенно вскидывает пистолет, целясь в эту завесу и ожидая, что сейчас оттуда появится долгожданный гость.

Но Андрей не был бы Батяниным, если бы полез в лоб, как мальчишка.

В ту же секунду из угла гостиной, где находится эркер, доносится тихий противный скрежет металла по металлу. Я дергаю головой на звук и не верю своим глазам: за полузадернутыми портьерами тяжеленное бронированное окно, которое, кажется, и танком не вышибить, начинает медленно, как в замедленной съемке, вваливаться внутрь. Словно его выдавливает какой-то невидимый огромный домкрат.

Из темноты плотной шторы бесшумно выступает мужская фигура, словно соткавшись из самого мрака. Она делает один короткий расчетливый шаг и тут же вжимается плечом в край тяжелого дубового шкафа, используя его как щит.

Батянин!

От одного его вида у меня в груди всё сжимается. Это не тот Андрей, который обнимал меня по утрам. Сейчас это сгусток стальных нервов и ледяного спокойствия. Он смотрит на брата как на мишень, которую нужно устранить, и в этом взгляде столько тяжелой мужской силы, что на мгновение я забываю дышать.

— Ствол на пол, Герман. Живо, — бросает он.

Мрачко вздрагивает. От неожиданности его аж ведет в сторону, но он тут же вцепляется в меня, как в спасательный круг. Одной рукой дергает меня на себя, перекрывая свою грудь моим телом, а второй с силой вжимает пистолет мне в висок. Я чувствую, как его рука мелко подрагивает — то ли от предвкушения, то ли от бешенства.

— Это ты мне говоришь? — Герман заходится в сорванном лающем смехе, прячась за мое плечо. — Ты правда так думаешь, братец? Ты на себя-то глянь.

Я вижу, как через оседающую пыль выбитой входной двери из темного коридора прорезается тонкий красный луч. Точка медленно ползет по черной куртке Батянина вверх, замирает на секунду на кадыке и окончательно останавливается четко у него между глаз.

— У тебя пять секунд, Андрюша, — шепчет Мрачко, и я чувствую, как его палец до белизны впивается в спусковой крючок. — Пять секунд, чтобы понять: ты уже труп.

В гостиной повисает такая тишина, что я слышу собственное бешеное сердцебиение и то, как на кухне с сухим треском кипит раскаленное масла. Время растягивается, превращаясь в густой кисель. Я кожей чувствую, как между этими двумя мужчинами натягивается невидимая стальная струна — еще мгновение, и она лопнет, заливая всё вокруг кровью.

Батянин не двигается. Красная точка снайпера замерла у него между глаз, как клеймо, но он даже не ведет бровью. Его взгляд, тяжелый и прямой, прикован к руке Германа, сжимающей пистолет у моего виска.

На его жестком лице едва заметно перекатываются желваки, и черные глаза сужаются, превращаясь в две узкие щели. Он профи до мозга костей. Сейчас в его голове работает не страх, а холодный компьютер, и он за долю секунды просчитывает расклад. Если он нажмет на курок, Герман успеет застрелить меня на голых рефлексах, а снайпер из коридора мгновенно поразит свою цель.

Любой риск для моей жизни для него — абсолютное табу. И этот расчет, эта мгновенная готовность пойти на дно ради меня, читается в его лице яснее ясного.

И Батянин делает свой выбор. Мужской, окончательный выбор защитника.

Медленно берет свой пистолет двумя пальцами и кладет его на паркет, показывая пустые ладони. Даже в этот момент он выглядит не сломленным, а пугающе опасным, словно сжатая пружина.

— Отпусти её, — его голос вибрирует от напряжения. — Я здесь. Делай со мной, что хочешь.

— На колени! — командует Герман. — Выйди на свет. Я хочу видеть, как ты будешь ползать.

Батянин выходит из-за своего укрытия и делает несколько шагов в светлое пятно посреди комнаты. Медленно, с достоинством, которое вызывает у меня волну щемящей гордости за своего мужчину, он начинает опускаться на пол. Самый гордый человек, перед которым дрожит этот город, собирается встать на колени ради меня. И в этот миг он кажется мне еще величественнее, чем на вершине своей империи.

— Посмотри на него, Лиза, — шепчет Мрачко мне на ухо. — Глянь на своего генерального. Обычный червь. Ничтожество!

В отчаянии я бросаю лихорадочный взгляд в сторону кухни. И вдруг замечаю, что прямо под потолком начинает скапливаться тяжелое марево.

Из кухонного проема, лениво облизывая косяк, вытекает первая струйка сизого едкого дыма. Масло на сковороде исходит злым прерывистым треском, выплевывая раскаленные капли, но Германа этот звук и запах не настораживает. Он лишь жадно раздувает ноздри, втягивая тяжелый воздух, и явно принимает это за последствия взрыва. В его оглушенных недавним грохотом ушах треск кипящего масла сливается с шорохом оседающей пыли.

Мрачко наклоняется к моей шее, и его дыхание обжигает кожу, вызывая тошноту.

— Она теперь пахнет мной, Андрей. Слышишь? — Его голос вибрирует от восторга. — Я возьму её здесь, прямо на твоих глазах, пока ты будешь глотать пыль у моих ног. Но я сегодня щедр. Я дам вам шанс на красивый финал, так что... выбирай, Андрюша. Или ты сейчас ползаешь у моих ног, вымаливая её жизнь, или… — он делает паузу, смакуя каждое слово, -...или Лиза сама, добровольно, докажет, что ты — пустое место. Пусть она поцелует меня так, как никогда не целовала тебя. Выберет своего настоящего мужчину. И тогда я ее оставлю в живых.

Мой взгляд встречается с глазами Батянина всего на секунду. И в этом аду я успеваю сделать то, что в последнее время стало нашим личным кодом.

Там, в офисе, в последние дни мы договорились соблюдать относительную дистанцию на публике, чтобы не провоцировать лишний ажиотаж. Но Батянин всегда чувствовал, когда мне становилось тяжело. Стоило мне загрустить за своей стойкой или надолго задуматься на общей планерке, как он ловил мой взгляд. Смотрел на меня и медленно, задумчиво проводил подушечкой большого пальца по своей нижней губе. Со стороны это казалось случайным жестом человека, который погружен в свои мысли, но я-то знала — это был его воздушный поцелуй. Короткий сигнал, который шептал мне: «Я с тобой. Я твой. Не сдавайся».

И сейчас я возвращаю ему этот знак.

Глядя Батянину прямо в душу, я медленно касаюсь своих губ кончиками пальцев — всего на мгновение, прежде чем снова сжать кулаки. Это мой короткий отчаянный сигнал: «Верь мне. Я знаю, что делаю».

Его взгляд тут же вспыхивает настороженным тяжелым вниманием, и в тот же миг я резко разворачиваюсь в руках Германа. Обхватываю его лицо ладонями, заставляя смотреть только на меня, и впиваюсь в его рот яростным «добровольным» поцелуем.

Мрачко заглатывает наживку с дрожью дикого восторга. Он жадно отвечает на поцелуй... однако он не дурак. Даже в этом экстазе его пальцы всё еще судорожно сжимают рукоятку пистолета у моего лица. И тогда, пользуясь тем, что он поплыл от моей инициативы, я мягко, словно в порыве страсти, смещаю его руку с пистолетом чуть в сторону от своего виска

Мне плевать на этот поцелуй. Пока Герман задыхается от своего воображаемого триумфа, я бросаю быстрый тревожный взгляд поверх его плеча.

А вот Батянина буквально ломает. Даже несмотря на мой тайный знак, он едва сдерживается. Вижу, как его лицо каменеет от ярости, ноздри раздуваются и до белизны в костяшках сжимаются кулаки. Его всего трясет от желания сорваться с места и разорвать Германа на куски прямо сейчас, наплевав и на снайпера, и на красную точку у себя на лбу. В его глазах горит такой беспощадный огонь, что мне становится ясно: ждать он не будет. Он готовится убивать.

«Сейчас, любимый... - прошу его мысленно, задыхаясь в чужом поцелуе. — Ещё секунду...»

И в этот самый миг на кухне наконец-то раздается долгожданный звук. Сухой хлесткий щелчок лопнувшей нити.

Ш-ШУХ!

Тяжелое мокрое полотенце обрушивается в раскаленное масло. Глухой хлопок, шипение, мгновенный масляный выброс... и в следующую секунду из кухонного проема вываливается мощная волна едкого черного тумана.