Белоснежка для босса

Глава 26. Это был он

Поцелуй Батянина — это не просто прикосновение, а настоящий захват.

Когда его рот накрывает мой, мир за пределами тонированных стекол внедорожника перестает существовать. Есть только этот обжигающий мужской вкус, жесткость его щетины, царапающей мою кожу, и сумасшедший ритм его сердца, который я чувствую ладонями сквозь пиджак.

Я плавлюсь от его напора...

Его язык властно исследует мой рот, и я отвечаю с какой-то отчаянной жадностью, вцепляясь пальцами в его плечи. Поцелуй ставит на мне клеймо, выжигая всё лишнее — и страх перед Германом, и офисные сплетни, и собственную неуверенность.

Когда он наконец отстраняется, это происходит так внезапно, что я едва не вскрикиваю от потери тепла. Но Батянин меня не отпускает. Его рука всё еще на моем затылке. Пальцы жестко держат мои волосы на затылке, заставляя меня смотреть прямо в его черные, как ночь, глаза.

Он тяжело дышит, а его лицо преображается пугающе быстро.

Только что в его глазах полыхал пожар, в котором я была готова сгореть без остатка, а в следующую секунду зрачки сужаются, вытесняя живое тепло ледяным блеском стали. Жаркое, первобытное вожделение безжалостно обуздывается, словно его и не было, уступая место почти логической сосредоточенности разума. И привычная маска невозмутимости Батянина возвращается на место так стремительно, что кажется — это и есть его истинная суть, а недавний поцелуй был лишь галлюцинацией.

Ну что за человек, а?..

От этой стремительной метаморфозы у меня внутри всё делает кувырок, и мне становится не по себе. Я просто не успеваю за его скоростью.

— Андрей Бо... рисович! — растерянно выдыхаю хриплым шепотом, сама не понимая, что хочу сказать, — это было...

— Не надо, Лиза, — обрывает он меня и отстраняется ровно настолько, чтобы я могла сделать вдох, но его ладонь всё еще на моей шее, тяжелая и горячая. Большой палец медленно, гипнотически нежно оглаживает мою щеку. — Давай без этого. Не трать кислород на попытку упаковать всё в красивую коробку. Мы оба знаем, что это было. И оба знаем, что это только начало. Сейчас у нас нет времени на болтовню. У нас война, а ты только что вышла из-под обстрела, даже не заметив его.

Я моргаю, пытаясь прийти в себя.

Эта резкая смена полюсов выбивает почву из-под ног. В закрытом пространстве машины, пропитанном его запахом и отголосками нашей недавней близости, официальное «вы» вдруг начинает казаться нелепым, громоздким и совершенно фальшивым. Нельзя называть «Андреем Борисовичем» мужчину, который только что клеймил мои губы своими, и уж тем более нельзя дистанцироваться от того, кто прямым текстом заявляет, что я в опасности.

Дистанция схлопнулась сама собой. Теперь мы — просто двое людей против надвигающегося шторма.

— Ты про Германа? — я стараюсь выпрямиться, насколько это возможно в его руках. Слышу, как мой голос меняется, становясь тише и интимнее, отбрасывая за ненадобностью все офисные регалии. Если он решил быть со мной предельно честным, я отвечу тем же. — Андрей, я правда не знала. Я...

Я запинаюсь, пробуя его имя на вкус. Без отчества оно звучит непривычно, но правильно. Как единственный надежный ориентир в этом внезапно сошедшем с ума мире.

— Я не понимала, что он за мной следит, — продолжаю я, глядя ему прямо в глаза и больше не пытаясь держаться в рамках простой подчиненной. — Для меня он был просто навязчивым чудаком. Неужели он действительно опасен для меня?

Батянин чуть сужает глаза, фиксируя этот переход на «ты». Я вижу, как на мгновение его лицо смягчается, признавая эту новую близость, но он тут же снова берет себя в руки.

— Именно это я и хочу сказать, — отзывается он, и в этом его низком «ты» звучит не просто фамильярность, а прямое право собственности. С намерением меня защищать.

— Я знаю, что ты не знала, — он наконец отпускает мои волосы, но его ладонь ложится на подголовник моего сиденья, фактически запирая меня в углу. Свет фонаря с парковки делит его лицо пополам, подчеркивая шрам. — Это моя самая большая ошибка. Я слишком долго держал тебя в неведении, надеясь, что мой контроль из тени будет достаточным. Так что... я облажался, Лиза. И теперь нам придется разгребать это вместе.

— Контроль из тени? — повторяю я непонимающе. — О чем ты говоришь? Ты сказал, что узнал меня еще на парковке. В мой первый день. Но всегда вел себя так, будто я для тебя... незнакомка. Холодный, отстраненный... Ты даже в лифте со мной не здоровался нормально!

Батянин усмехается смиренно-горькой усмешкой человека, который привык считать себя чудовищем в глазах женщин.

— А как я должен был себя вести? Подбежать к тебе с цветами? — Его голос вибрирует от скрытого напряжения. — Лиза, вспомни наш первый разговор два года назад. Я стоял в тени под елью не просто так. Я еще тогда сказал тебе: женщины реагируют на мой шрам одинаково. Секундный ужас, заминка, жалость, а потом поголовно у всех — судорожное желание отвернуться. Я не хотел видеть это на твоем лице. Ты была для меня... слишком чистым воспоминанием. Единственным голосом из темноты, который не видел моего уродства и отвечал искренне. Я дорожил этим. Считал, что если мы встретимся при свете дня, то ты отреагируешь, как все. И я не хотел разрушать свою единственную иллюзию реальностью, в которой на меня нельзя при первой встрече взглянуть без шока и отторжения.

Я смотрю на его рубец через всё лицо.

Сейчас, когда мы так близко, эта грубая неровная отметина по обыкновению кажется мне не дефектом, а частью его силы. Как трещина на древнем мече, который прошел через тысячи битв. Очень красиво...

— Но я же не отвернулась, — шепчу ему взволнованно. — Когда мы столкнулись на парковке, я смотрела на тебя… и мне было интересно. Ты мне сразу понравился.

— Именно это меня и добило, — Батянин резко выдыхает, и я вижу, как на его виске дергается жилка. — Этот твой взгляд. Я пропал сразу, как только понял, что хочу тебя так, как никогда никого не хотел. Но Герман Мрачко не оставляет в покое то, что мне дорого. Он коллекционер моих потерь. Поэтому я решил: ты должна быть в корпорации, под моим присмотром, но на расстоянии. Чем меньше внимания я тебе уделяю, тем безопаснее для тебя. Я думал, что смогу просто наблюдать и незаметно помогать на расстоянии, как делал обычно, когда был уверен, что тех двух миллионов тебе хватит, чтобы встать на ноги... - внезапно Батянин обрывает сам себя, а я чувствую, как у меня непроизвольно округляются глаза.

Как он мог узнать точную сумму частной сделки двухлетней давности?

В моей голове будто с жутким скрежетом проворачивается заржавевший механизм. Мозг, годами хранивший ту сделку в папке «Чудеса», внезапно выкидывает её в папку «Расчет».

«Двух миллионов хватит, чтобы встать на ноги...»

— Подожди... - я судорожно сглатываю, пытаясь унять дрожь в руках. — Тот покупатель моей комнаты в коммуналке, который на велосипеде приехал... Он ведь возник из ниоткуда ровно тогда, когда у меня кончились последние деньги. И дал сумму, которая закрыла все мои дыры. Два миллиона за убитую комнату в трущобе! Я думала, что это просто чудо...

Перед глазами всплывает укоризненное лицо свекрови на остановке под дождем. Ее требовательный вопрос, который я посчитала маразмом, сейчас в моей памяти звучит пророчески: «Два миллиона, мать честная! За ту развалюшку. Ну, я-то... сразу смекнула: не покупка это никакая, а подарок. Уж не завелся ли у тебя… ну, как бы сказать… друг сердечный?..»

Тогда я смеялась ей в лицо. Радовалась тому, что вытянула детей из нищеты, продав родительский хлам какому-то чудаковатому интеллигенту. А теперь... теперь я смотрю на Батянина, на его безупречный профиль, и понимаю: интеллигент на велике был просто пешкой. Получается, свекровь была права — богач на джипе существовал. И он сидит сейчас прямо возле меня.

Батянин молчит, и это молчание само по себе красноречиво.

— Это был ты? — я почти задыхаюсь от осознания. — Ты нанял его?

— Он работает в моем архивном отделе, — спокойно, без тени раскаяния произносит наконец Батянин. — Любит велосипеды и отлично умеет играть роль безобидных чудаков. Я поручил ему купить твою комнату и передать деньги, потому что знал — ты вряд ли возьмешь их просто так. Но я должен был убедиться, что тебе есть на что кормить детей и где жить.

Я сижу, пришибленная этой информацией. В голове лихорадочно выстраиваются логические цепочки. Моя независимость, ремонт в родительском доме, возможность оплатить учебу Женьке и курсы для себя... всё это не было счастливой случайностью.

Это был он.