Белоснежка для босса

Глава 19. Бумеранг для Маргоши

К шести вечера офис уже похож на остывающий суп: шум есть, но слабый, редкий, разговоры негромкие — сплошные остаточные колебания после дневного безумия. Люди собирают вещи, складывают кружки, лениво проверяют почту «на всякий случай», хотя уже ни у кого нет мозгового ресурса воспринимать хоть одно служебное слово.

Я и сама тоже подустала.

День был длинным, насыщенным, громким и эмоциональным. Руки работают автоматически: собрала бумаги, выровняла стопку ладонью, проверила подписи, взяла ручку. Надо пройтись по отделу продаж — кое-что отдать на подпись, кое-что забрать.

Иду мимо переговорок — посмотреть, не остался ли кто-то из руководителей, чтобы забрать подпись сразу.

Коридор там всегда чуть темнее и тише в это время дня. Интересно, почему? Лампы вроде одинаковые, но атмосфера совсем иная. Будто стены глухо вздыхают, что все наконец идут домой.

За одной стеклянной дверью вижу две пары мужских ног — стоят или сидят, судя по расстоянию, ближе к столу. Слышно тихий, низкий гул мужских голосов, спокойный, деловой.

Наверное, сводят что-то перед выходными: договор, заявку, отчёт. Может, бухгалтерия с продажами согласовывают что-то...

Я и особого-то внимания не обращаю, но затем сама собой вдруг притормаживаю.

Наверное, из-за ботинок.

Странная мысль, но именно по ботинкам иногда людей и узнаёшь.

Эти — строгие, чёрные, тяжёлые, с матовым блеском, — очень похожи на те, в которых я пару раз видела Батянина.

Я хмыкаю про себя: ну чудесатые мы, люди, существа — видим два похожих предмета и сразу фантазии разгоняются. Кто угодно может носить дорогую черную классику в конце-то концов...

Собираюсь идти дальше, но тут совсем рядом раздаётся шипящее:

— Да я тебе говорю, Оль, это всё как-то... ну... не знаю! Странно это!

Я сразу угадываю голос.

Маргоша. Ну конечно, кто же ещё может так эмоционально извергать слова, будто они ей мешают дышать?

Она стоит возле переговорки с Олечкой-менеджером, которая вечно переживает, что где-то что-то неправильно внесла в систему.

Я прижимаю стопку своих бумаг к груди и хмурюсь. Потому что Маргоша шепчет так возмущенно, что в гулком полупустом помещении слышно ее за квартал:

— Понимаешь, Оль, теперь получается, что я виновата! Я! Хотя я просто делилась впечатлениями! А теперь все ходят, косо поглядывают... Как будто я придумала эту историю про парня!

Олечка осторожно замечает:

— Ну... ты же громче всех говорила, что курьер...

Маргоша фыркает и возмущенно взмахивает руками.

— Так это когда было-то! Сто лет назад! И потом, все думали так же. Просто я озвучила. Кто вообще мог знать, что сегодня у неё найдётся сестра со связями из совета директоров?! А теперь — оп! — и «Яна», и «сестра Дианы», и документы поменялись! Как это вообще возможно?

Я машинально поднимаю голову.

— Какие документы? — спрашивает Олечка.

— Ты что, не видела? — Маргоша почти шипит. — Вчера в системе, где у нас курьеры, было «ЯН Абзамук». А сегодня уже «ЯНА Абзамук»! И всё! Люди-то не дураки, Оль. Понимают, что кто-то что-то махнул. А теперь все делают вид, что всегда знали. И что виновата я одна!

Я тихо выдыхаю через нос.

Ну конечно. Маргоша бы и землетрясение назвала личной атакой, если бы у него была фамилия.

Олечка, нервно оглядываясь, тихо говорит:

— А ты уверена про документы? Может, ты вчера ошиблась... Там задержка бывает в системе...

— Ошиблась?! — Маргоша вскидывается, еще больше повышая голос. — Да я всю жизнь в офисе крутилась, я такие изменения за версту вижу. И не надо мне рассказывать, что это случайно. В такой день? Когда появляется сестра? Да ладно! Это ж как надо уметь... И вообще, у меня сейчас большие сомнения, что они родные сестры! Ты видела эту Диану? Волосы до талии, девушка как девушка, ухоженная! А эта... ну ты же знаешь. Я бы тоже документы поменяла, если бы хотела выдать чужую за родственницу!

Я слышу, как один из мужчин в переговорке резко встаёт, прервав свою беседу.

Оборачиваюсь и мгновенно узнаю через матовое стекло атлетически высокий силуэт. Даже расплывчато. Потому что я знаю эту широкую линию плеч. Знаю эту манеру держаться — ровно и властно.

Это Батянин.

Он стоит у стола, секунду назад оборвав фразу. В руках сжимает папку, взгляд — тяжёлый и сосредоточенный. Он слышал. Всё слышал. И, кажется, собирается выйти.

Его собеседник — кажется, Акулов, — стоит рядом, тоже напряжённый, но пока молчит.

И я буквально чувствую, как воздух между нашим коридором и переговоркой становится плотнее. Ну еще бы, ведь этот мужчина, привыкший держать эмоции под контролем, сейчас услышал не самые приятные слова о собственной дочери...

И теперь стоит так, будто собирается выйти.

Я даже дышать перестаю на секунду.

Это ужасно неловкий момент для генерального. Он не может сейчас выйти в коридор и начать разборки с двумя болтушками, которые сами не понимают толком, что несут.

Это выглядело бы глупо, слишком мелко для его уровня! А еще это спровоцирует сплетни похлеще предыдущих. Завтра весь офис будет смаковать шепотом «гендир вмешался в сплетни, значит, что-то точно нечисто».

Батянин знает это, как и я сама, потому что именно так работает мышление толпы. Но всё равно готов вот-вот вмешаться, наплевав на свою загадочную конспирацию родственных связей.

Я чувствую это.

И тогда, даже не задумываясь, делаю решительный шаг вперёд.

— Девочки, — говорю небрежно. — Вы чего так расшумелись? Все уже домой идут, а у вас тут сериал.

Маргоша поворачивается и недовольно зыркает на меня:

— И что? Мы тут... ну... обсуждаем просто, что странно всё!

— Угу, — киваю с готовностью. — День действительно странный. Взбаламутил офис так, что у всех мозги вскипели. Но ты-то чего, Маргош, до сих пор переживаешь?

Она сразу надувается:

— Да я не переживаю! Я просто хочу понять, как это вообще возможно! Сначала Ян, потом Яна, потом сестра, потом документы поменялись... Люди же не глупые, понимают, что что-то точно нечисто!

Я стараюсь смотреть на нее без особых эмоций и равнодушно пожимаю плечами.

— Ну да, бывает и такое. Приходит кто-то тихий, молчаливый в унисексе, и люди делают выводы сами. Бывает, что документы обновляют позже, чем человек приходит. Бывает, что мы всё читаем мимоходом и уверены в своей правоте. Бывает, что совпало неудачно.

Маргоша моргает. Кажется, недоумевает, что я не высмеиваю её, не задвигаю, как она ожидала, а просто... нейтрализую.

— Так ты хочешь сказать, — она сердито скрещивает руки на груди, — что это всё случайность?

— Я хочу сказать, — отвечаю очень мягко, — что не всё в офисе — заговор. Иногда люди просто живут, как могут. Не все обязаны отчитываться перед нами, кто им родственник и что у них в документах. И уж точно никто не обязан проходить через коллективное «а ну покажи своё лицо поближе, чтобы мы разобрались, кто ты».

Олечка торопливо поддакивает, как будто у нее на душе отлегло, и охотно поддерживает мои слова всем своим видом.

— Да-да. И правда. Всё уже понятно. Девочка тихая. Никакой интриги. Мы-то сами сегодня с ума чуть не сошли, правда, Марго?

Ясное дело, никому неохота неприятностей. А Маргоша, донельзя разьяренная сегодня своим неожиданным статусом козла отпущения, опрометчивой болтовней легко может навлечь на всех новые проблемы.

Маргоша косится то на нее, то на меня, и в ее глазах наконец-то мелькает неуверенность. Ага, вот и мозги включились.

— Ладно, ну... может, я погорячилась немного, — бурчит она, заметно сбавив тон.

— Это нормально, — киваю я безразлично. — У всех иногда язык быстрее головы работает. Главное, что сейчас уже всё понятно. Девочка тихая, да. Но ничего такого не было. И никто тебя не обвиняет. Просто день такой. Усталость у всех.

— Ладно, — Маргоша раздраженно встряхивает волосами и отворачивается. — Фиг с этим, надоело в офисном токсе вариться. Пойду в клуб тут рядом. Хоть в пятницу вечером нормально стресс сниму! Оль, ты со мной?

— Да-да-да... — Олечка тоже собирает сумку.

Когда они уходят по коридору, болтая уже об «антистресс-коктейлях», которые собираются заказать, так и не заметив, в какую лужу чуть не сели, я невольно смотрю на стекло переговорки.

Там всё еще стоят два мужских силуэта.

Акулов что-то говорит Батянину, виновато разводя руками. Наверняка оправдывает свою любимицу-подхалимку Маргошу: мол, пятница, девчонки думали, что никого нет.

Не слушая его, Батянин молча выходит. Затем останавливается на секунду, чтобы посмотреть на меня.

И как посмотреть!

Не как начальник.

Не как человек, который контролирует всё вокруг.

Этот взгляд — другой. Внимательный... волнующе чёрный и глубокий... и что-то в нём есть такое... что я даже не хочу пока называть...

Нет, хочу, очень хочу!

Но так боюсь поверить в это невероятно жаркое, горячее восхищение в его глазах, что у меня просто крыша едет...

А ладони так и вовсе вспотевают от горячего прилива крови, не говоря уже о лице. Стою перед ним вся красная, как перезрелый помидор. Смутилась, как девочка!

Лиза-героиня, называется...

Батянин смотрит на меня так неприлично долго, что Акулов позади него начинает кашлять, стремясь прервать затянувшуюся неловкую паузу.

И снова предпринимает попытку оправдать Маргошу, чтобы спасти свое лицо перед генеральным:

— Андрей Борисович, ну... сами понимаете. Пятница. Маргарита думала, что этаж пустой, вот и глупости наболтала...

Батянин никак не реагирует.

Он молчит еще секунду, затягивая меня в свой взгляд так, что теперь томительно горячая волна прокатывается не только по мокрым ладоням, а вообще по всему телу, заставив дрогнуть мои ослабевшие колени.

А затем наконец говорит ровно:

— В понедельник подготовьте новый регламент по первому этажу. Необходимо разграничить обязанности офис-менеджеров. Офисное сопровождение переключите полностью на Елизавету. Юлию поставьте ей в помощь. Ресепшен выводим в отдельный блок: пропуска, журналы, учёт, отчётность. Только они. Никаких смешанных задач.

У Акулова округляются глаза.

— Понял... То есть... Елизавете поручаем всё офисное?

— Да. Она справится лучше всех.

— Тогда нужны будут чек-листы по зонам и сроки реакции по заявкам, — бормочет Акулов, явно перестраивая процессы в голове. — В понедельник на планерке мы всё обсудим с Елизаветой.

У меня перехватывает дыхание от неожиданности.

Батянин поменял мои рабочие будни так просто. Так спокойно... и при этом всё продолжает смотреть и смотреть, сводя с ума своим взглядом и глубоким низким голосом.

Ох, Андрей Борисович, что же вы творите с бедной Лизой? Сжальтесь уже надо мной, пока до обморока не дошло!

И почему только я сама не могу отвести от него глаз? Гипнотизер, блин...

Присмиревший Акулов снова откашливается и записывает что-то в телефон. А Батянин наконец медленным прощальным кивком прерывает наш мучительно сладкий контакт...

И уходит прочь, оставив меня стоять на подрагивающих ногах.