Белоснежка для босса

Глава 55. Миссия розы завершена

Несколько дней, прошедших с момента того жуткого штурма и моего спасения из цепких лап Мрачко, слились для меня в один сплошной гудящий эмоциональный водоворот. Только сейчас, сидя в удобном плетеном кресле на залитой весенним солнцем террасе загородного дома Батянина, я начинаю по-настоящему осознавать: всё закончилось.

Мы выжили. Мы наконец-то дома, в безопасности.

А тогда, в первые часы после моего возвращения, телефон раскалялся от звонков так, что его приходилось заряжать по два раза на дню. Наш неофициальный офисный «Женский клуб» корпорации «Сэвэн» буквально стоял на ушах, отходя от шока. Девчонки обрывали линии, засыпали меня сообщениями, требовали подробностей и просто хотели услышать мой голос, чтобы убедиться, что я действительно цела.

Но самым тяжелым и пронзительным моментом, который до сих пор стоит комом у меня в горле, стал звонок от Яны.

Девушка, которая два года прятала свою суть под мешковатой курьерской одеждой и привыкла держать все свои эмоции под железным замком, глядя на мир колючим взглядом исподлобья, в тот вечер была сама не своя. Когда я взяла трубку, на том конце повисла тишина, нарушаемая только судорожным, прерывистым дыханием. А потом Яна просто разрыдалась. Она плакала навзрыд, буквально захлебываясь слезами облегчения и накопившегося ужаса.

— Лиза... Господи, Лиза... - всхлипывала она, и её голос срывался на высокой болезненной ноте. — Я думала, что сойду с ума. Когда я поняла, что этот ублюдок дотянулся до тебя... что он забрал тебя из-за нас... Лиза, ты же для меня... ты же мне как старшая сестра! Да что там сестра, ты для меня мама, которой у меня никогда нормальной не было! Если бы с тобой что-то случилось, я бы этого не пережила, слышишь?!

Слушать, как эта колючая сильная девочка буквально рассыпается на части от страха за меня, было невыносимо. Я сама глотала слезы, прижимая телефон к уху, и шептала ей самые глупые и простые успокаивающие слова:

— Тише, моя хорошая, тише... Всё обошлось. Я ведь жива. И теперь я никуда не денусь. Мы же банда, помнишь? От меня так просто не избавишься, Яна. Я еще твоих с Короленко детей нянчить буду, так что отставить истерику!

Она смеялась сквозь слезы, шмыгала носом, и мы еще долго болтали бы, успокаивая друг друга, если бы не Юлька.

Наша неугомонная Юлька вклинилась в этот трогательный момент с грацией несущегося напролом локомотива. Она прорвалась ко мне по второй линии, и я, извинившись перед Яной, переключилась, ожидая очередной порции офисных сплетен. Но то, что обрушилось на меня из динамика, переплюнуло любые ожидания.

— Лииииза! Девчонки! — орала Юлька так, что мне пришлось отодвинуть трубку от уха. На заднем фоне у нее творился настоящий звуковой ад: кто-то бегал, что-то звенело, и сквозь этот гвалт пробивался сумасшедший мужской баритон. — Катя родила!!! Вы не представляете, что тут творится! Царевичев просто сошел с ума! Он половину элитного роддома на уши поднял, скупил все цветы в округе и только что орал кому-то в трубку, как счастлив, что у них такой потрясающий, такой невероятный...

— Кто? — заорала я в ответ, мгновенно заразившись её адреналином. — Юлька, кто родился-то? Мальчик? Девочка?!

— У них родился... — Юлька набрала воздух в грудь, но именно в эту судьбоносную долю секунды на заднем фоне у нее раздался оглушительный грохот, будто кто-то уронил поднос с металлической посудой на кафельный пол. Тут же в эфир ворвался пронзительный визг маленькой Алисы: «Мама, он сам упа-а-ал!», и связь с противным треском оборвалась. Короткие гудки.

Я потом перезванивала ей три раза. Набирала Диане, звонила Алёне. Бесполезно! Линии были заняты, телефоны вне зоны доступа, и эта интрига так и повисла в воздухе, пока Катя сама мне не позвонила в скором времени... но это уже совершенно другая история.

С легкой улыбкой выныриваю из этих хаотичных светлых воспоминаний и возвращаюсь в реальность.

Делаю глубокий вдох. Воздух здесь, на закрытой территории поместья, пахнет нагретой на солнце корой сосен и влажной землей. Напряжение последних месяцев, этот липкий выматывающий страх перед невидимой угрозой, полностью отступило. Оно растворилось, уступив место непривычному, но такому сладкому и живому бытовому шуму.

Прямо передо мной, на идеально подстриженной изумрудной лужайке, разворачивается сцена, за которой я могу наблюдать бесконечно.

Проходит плановый сеанс реабилитации Елены Сергеевны. Но если раньше это напоминало уныло-гнетущую больничную процедуру с холодными приборами и строгими лицами в белых халатах, то сейчас всё выглядит иначе.

По газону, смешно хлопая длинными ушами и разбрасывая вокруг себя комья земли, носится огромный, лохматый золотистый ретривер — специально обученный пес-терапевт. У него на морде написано такое милое собачье счастье, что не улыбнуться в ответ просто невозможно. А вместе с ним, с диким визгом, хохотом и криками, носятся мои дети. Павлик пытается перегнать пса, Женька размахивает пулером для бросания мячей, и вся эта шумная компания нарезает круги вокруг инвалидного кресла матери Батянина.

А поодаль, на краю террасы, жмутся врачи-реабилитологи.

Двое светил медицины в дорогих костюмах стоят с такими лицами, будто у них на глазах законы физики перестали работать. Они пораженно переглядываются, нервно поправляют очки и лихорадочно делают пометки в своих электронных планшетах. Я краем уха слышала их утренний доклад Андрею: динамика восстановления нейронных связей и моторики у Елены Сергеевны превосходит их самые смелые, даже фантастические прогнозы. То, на что они отводили годы упорного труда, происходит прямо сейчас на наших глазах за какие-то недели.

Я чувствую, как сзади на мою талию ложится приятно тяжелая мужская рука.

Батянин подходит бесшумно, как всегда. Его присутствие — это стена незыблемой надежности за моей спиной. Он встает рядом, притягивая меня к своему боку, и я привычно утыкаюсь затылком в его плечо. От него пахнет кофе, свежей рубашкой и мужественным спокойствием, которое теперь принадлежит только мне.

Почти не мигая, он завороженно смотрит на свою мать.

— Я до сих пор не могу в это поверить, — вибрирует у меня над ухом его низкий рокочущий бас. В этом голосе, обычно таком властном и непроницаемом, сейчас звучит почти мальчишеское изумление. — Они говорили, что прогресс будет микроскопическим. Что мы будем биться за каждый миллиметр движений месяцами. А она... Лиза, она сегодня утром сама пошевелила пальцами на ногах. Сама.

Я мягко накрываю пальцами его ладонь, лежащую на моей талии.

— Ничего удивительного, Андрей. Секрет ведь не только в этом золотистом псе, который стоит кучу денег, а в этих двух шумных сорванцах, которые сейчас топчут твой элитный газон.

Батянин чуть скашивает глаза на меня, заинтересованно приподнимая густую бровь.

— Газон — это просто трава, Лиза, — хмыкает он, сильнее прижимая меня к себе. — Меня больше интересует механизм. Почему двое пацанов сделали за пару недель то, над чем медицина безуспешно билась двадцать лет?

— Посмотри на этих врачей, — я киваю в сторону перешептывающихся на террасе эскулапов. — И посмотри на то, как вели себя ты и ее сиделки все эти двадцать лет. Вы же годами смотрели на Елену Сергеевну как на тяжелую безнадежную пациентку. Сдували с нее пылинки, боялись лишнего звука... в общем, создали вокруг нее стерильный вакуум. Вот она и думала, что стала хрустальной вазой, которая не способна ожить.

Батянин слегка мрачнеет.

— Я изолировал её от любых рисков, — констатирует он без малейших попыток оправдаться. — Ошибка стратега. Защищая от внешней угрозы, я случайно запер её в сейфе вместе с болезнью.

— Ошибаться — это нормально, Андрей, — я вздыхаю, переводя взгляд на лужайку. — Главное, что теперь решение найдено. Посмотри на Павлика и Женьку. Для них она не пациентка с тяжелой травмой спинного мозга, а просто нормальная прикольная бабушка, с которой весело кидать мячик пушистой собаке. Они не знают ее истории и не делают никаких скидок на её прошлое, зато тормошат от души.

— Да, в них действительно нет жалости, — задумчиво говорит Батянин. — Твои дети требуют от неё действий, как от равной.

Я поворачиваюсь к нему, заглядывая в любимые черные глаза.

— Это же чистая психология. Взлом программы. Их отношение сработало как идеальное самоисполняющееся пророчество. Видя, что эти дети воспринимают её как нормального здорового человека... она и сама наконец-то начала в это верить.

В черных глазах Батянина вспыхивает теплый, лукавый огонек. Он притягивает меня к себе вплотную и тихо смеется:

— Ты не просто взломала программу, родная. Ты занесла в мою идеальную матрицу самый разрушительный вирус в виде детского визга, раскиданных игрушек и пернатого социопата. Камня на камне не оставила от моих правил. — Он нежно целует меня в висок и усмехается. — Одна маленькая женщина с двумя пацанами разнесла в щепки мою крепость и переписала все протоколы лечения на простой детский смех. Клянусь, это самое счастливое поражение в моей жизни.

Словно в подтверждение моих слов, на лужайке происходит удивительное.

Огромный ретривер с разбегу тормозит прямо перед креслом Елены Сергеевны, уморительно плюхается на попу и, громко пыхтя, выплевывает слюнявый красный мячик прямо ей под ноги, к самым подножкам коляски. Павлик тут же подскакивает следом, тычет пальчиком в мяч и требовательно кричит:

— Баба Лена, твоя очередь! Пинай далеко-далеко, к тем кустам!

Врачи на террасе синхронно задерживают дыхание, подавшись вперед, и я чувствую, как напрягается всё тело Батянина. Его пальцы на моей талии сжимаются так сильно, что становится почти больно, но я не издаю ни звука.

Елена Сергеевна с видимым усилием медленно переводит взгляд на свои ступни. Взгляд, который долгие годы был затуманенным и отрешенным, сейчас абсолютно ясный, сфокусированный и живой. Она сжимает бледные губы, концентрируя всю свою волю на этом единственном движении. Проходит долгая, звенящая секунда... и вдруг её правая нога еле заметно вздрагивает. А затем носок домашней туфли медленно, неуклюже, но совершенно осознанно сдвигается вперед и толкает резиновый бок мяча.

Мячик откатывается недалеко, метра на полтора, лениво шурша по траве. Но для женщины, чьи ноги двадцать лет были парализованы, этот слабый пинок — всё равно что удар олимпийского чемпиона.

Пес с радостным лаем срывается с места, и дети визжат от восторга, бросаясь вдогонку. А над лужайкой раздается звук, от которого время вокруг нас просто останавливается.

Елена Сергеевна смотрит на бегущих детей, на эту брызжущую через край жизнь, и начинает смеяться. Это тихий, немного надтреснутый, ржавый от долгого неиспользования звук. Сначала это просто глухое клокотание в груди, но с каждой секундой он набирает силу, становясь всё более звонким и искренним.

Она смеется. По-настоящему, от всей души.

Батянин долго смотрит на смеющуюся мать. Потом шумно выдыхает и вдруг, перехватив мою ладонь, властно уводит меня с шумной террасы вглубь дома. Мы идем по тихим прохладным коридорам особняка.

Я не спрашиваю, куда мы направляемся, и просто подчиняюсь его широкому шагу, чувствуя, что происходит что-то очень важное для него. Но что именно, приходится только гадать.

В итоге Батянин приводит меня в свой личный кабинет.

Здесь, в отличие от залитой светом террасы, царит густой полумрак и строгая мужская тишина. Пахнет кожей, дорогим деревом и легкой прохладой. Мы останавливаемся в самом центре комнаты, где на изящном постаменте всё так же стоит забальзамированная алая роза под тяжелым стеклянным колпаком, из-под которого откачан воздух.

Идеально сохранившийся цветок, который мать подарила ему в день страшной трагедии...

Раньше, когда я смотрела на эту инсталляцию, мне становилось жутко. Эта роза всегда казалась мне символом его искусственно замороженного мира. Памятником его чувству вины, вечному трауру и тотальной неспособности отпустить ту страшную потерю. Он хранил её в вакууме, не позволяя времени и тлену коснуться лепестков, точно так же, как хранил свою собственную душу в вакууме одиночества.

Батянин подводит меня вплотную к постаменту.

Я смотрю на его профиль и поражаюсь переменам. Он больше не смотрит на этот цветок с мрачной одержимостью, которую я видела в его глазах раньше. Его лицо расслаблено, а взгляд — спокоен, чист и светел.

Не отрывая своих черных глаз от моего лица, Батянин медленно протягивает обе руки к инсталляции. Его крупные сильные пальцы ложатся на края тяжелого стеклянного купола.

— Андрей... - ахаю я, внезапно осознав, что он собирается сделать.

Он не колеблется ни секунды. Твердым решительным жестом берет и поднимает толстое стекло вверх.

Раздается короткий шипящий звук. Вакуум нарушен. Воздух, напоенный запахами весны, пылью и жизнью, устремляется внутрь, безжалостно касаясь идеальных, но мертвых алых лепестков, которые были заперты здесь два десятилетия.

Печать прошлого сломана окончательно и бесповоротно.

Батянин спокойно ставит тяжелый стеклянный колпак рядом на стол, а затем поворачивается ко мне. Его горячие, чуть шершавые пальцы нежно касаются моей щеки.

— Ну всё, сказка про заколдованный замок официально отменяется, — с легкой улыбкой сообщаю я, чуть повернув голову, и целую его ладонь. — Ты только что собственноручно испортил свой главный музейный экспонат, уважаемое Чудовище. Теперь сюда доберется сквозняк, банальная физика, и она теперь просто осыплется. Никакой больше магии замороженного времени. Уверен, что готов к такому бардаку на своем столе?

— Мне больше не нужно останавливать время, Лиза, — говорит Батянин. — Потому что я хочу жить в нём каждую секунду вместе с тобой. В этом шумном хаосе с твоими детьми, зоопарком и нашим будущим.

— Ты точно уверен? — шепчу с легкой улыбкой. — Наш хаос бывает очень громким, Андрей Борисович.

Его губы трогает ленивая полуулыбка, от которой у меня бегут сладкие мурашки.

— Я справлюсь, — отвечает он.

Затем притягивает меня к себе так крепко, что между нами не остается ни миллиметра свободного пространства, и принимается собственнически целовать, свободно и страстно. Я отвечаю ему с такой же жадностью, обвивая руками его широкие плечи и чувствуя, как бьется его сильное живое сердце в груди.

Там, за нашими спинами, хрупкие лепестки забальзамированной розы уже начали свой естественный путь к увяданию, отпуская свою многолетнюю миссию. Но мне до этого нет никакого дела. Мой личный титан, который так долго держал на своих плечах ледяное небо, наконец-то сбросил свои цепи. И теперь мы будем писать нашу собственную новую историю.

Простую, теплую, ясную...

И очень, очень счастливую.