Хочу твою... подругу

Глава 40. Снять маски

Наверно, и даже наверняка, я поступаю неправильно.

Изначально.

Все пошло неправильно еще в тот момент, когда я впервые столкнулась взглядом с темными завораживающими глазами человека в маске. Там, на гребанном вечере для извращенцев.

Вообще, мне бы, овечке дурной, задуматься, а что на этом вечере делал Джокер? Явно не заблудших козочек приехал спасать от всяких мажоров-извратов…

Явно он на них охотиться приехал!

И, надо сказать, охота его была удачной.

Одна дурная коза в его лапы с удовольствием влетела. И потом еще раз, и еще. И еще. Пока ему не надоела ее дурость и покорность.

Короче говоря, мне мозги надо включать, а не лететь на свет, словно бабочка, трепеща крылышками и не только крылышками.

А я…

Одним днем живу, ага…

А потом за этот день себя корю. Ровно до следующего такого же дня, когда мозг отмирает за ненадобностью, а безумный взгляд Джокера сводит с ума.

Вот сегодня, например, именно такой день.

Он меня увидел, внаглую утащил от родных, просто вообще внаглую же! Ничего и никого не боясь и не стесняясь!

Приволок, словно паук дурную муху, в уголок. И сожрал.

А муха… Ага… Трепеща крылышками и не только крылышками… Гребанный идиотский цирк…

Мысли эти в сытой от оргазма голове, тоже идиотские.

Ненужные.

Потом я буду опять себя корить и оправдывать тем, что одним днем живу, и пусть так, и вообще, будет, о чем вспомнить… Короче, все, что угодно, лишь бы правде в глаза не смотреть. А правда — она вещь такая… опасная. И неприглядная, чего уж там.

Потому и не хочется ей в глаза смотреть.

А вот Дмитрию — хочется.

У него сейчас взгляд такой… Пожирающий. Жесткий. И, одновременно, невероятно горячий.

Меня плавит, плавит, плавит…

И хочется сделать глупость.

Я тянусь подрагивающими от слабости и пережитого кайфа пальцами к его лицу.

Я сниму эту гребанную маску.

Я посмотрю.

Джокер молчит, позволяя мне своевольничать, гладить холодный пластик маски, тянуть за львиную гриву парика, проходиться подушечками пальцев по горячей коже шеи. Куснуть хочется, прямо рядом с кадыком. Ужасно.

Но я пока что терплю.

Вот в лицо посмотрю, и тогда…

Именно в тот момент, когда я уже действую смелее, Джокер замирает на мгновение, становясь каменным. А затем отстраняется.

Учитывая, что все это время он еще во мне, то потеря кажется болезненной.

Я выдыхаю, торопливо сдвигая ноги и садясь на диванчике.

Джокер касается на мгновение уха, словно поправляя что-то, а затем быстро приводит себя в порядок.

— Алена, посиди тут, — говорит он сухо и так спокойно, словно мы беседовали о литературе, например, а не сексом занимались, — я сейчас вернусь. И мы поговорим.

Я молчу, обескураженная.

Не сразу получается осознать метаморфозу.

Только-только нас окружало плотное облако кайфа, боже мой, да я член его еще, практически, в себе ощущаю!

А мой сумасшедший любовник снова превращается в ледяного отстраненного демона!

Он был близко! Не телом даже, эмоциями! А сейчас…

Поправляю корсаж платья, растерянно прохожусь пальцами по прическе, проверяя, на месте ли искусственные пряди.

— Дождись меня, — Джокер чуть ведет подбородком, словно прислушивается к чему-то, — здесь. Или иди в зал. Я тебя найду через пятнадцать минут. Поняла?

Киваю.

А что тут скажешь?

— Найду. И все объясню. — Он почему-то медлит, хотя, как мне кажется, все уже сказал… Подходит близко, присаживается на корточки передо мной, по-прежнему сидящей на диванчике и растерянно расправляющей складки на помятом подоле, — и все покажу.

Снова киваю.

Джокер еще пару секунд медлит, затем тянет руку ко мне, словно хочет коснуться волос. Или лица.

Но в последний момент отдергивает пальцы, резко встает и выходит за пределы комнаты.

А я остаюсь сидеть и переживать очередное свое моральное и физическое падение.

Внутри меня все горит, живот все еще сжимается, словно ловя последние отзвуки стыдного удовольствия… А того, кто со мной это сделал, уже и след простыл!

Все как всегда, да, Алена?

Все, как всегда…

Я встаю, поправляю маску и выхожу следом за Джокером.

Сидеть тут и ждать его я точно не буду.

А вот насчет того, найдет он меня, захочет ли что-то объяснить, открыть лицо… Тут уже вопросы. И на них однозначных ответов нет.

Коридор, в котором я оказываюсь, неожиданно длинный.

И я замираю, пытаясь понять, в какую сторону идти.

Надо же, в голове путь сюда вообще никак не отразился… Прислушиваюсь, но никаких звуков не удается расслышать. Отличная тут звукоизоляция!

Наугад сворачиваю направо.

В любом случае, куда-то да выйду, не в лесу ведь диком.

Тихий голос, больше похожий на мольбу, доносится откуда-то впереди, и я, хоть и понимаю, что это явно не выход в зал, ускоряюсь.

Торможу перед занавешенным портьерой дверным проемом.

— Слушай… Я все понимаю, да… Но я этого не делал, понимаешь? Не делал!

Голос становится громче, срываясь на визг.

Я понимаю, что мне здесь делать нечего, тут разборки какие-то, а я в них участия принимать точно не хочу.

— Понимаю.

Уйти не успеваю, потому что другой голос узнаю.

Замираю, невольно прислушиваясь.

— Я… Я долго работал на вас. Я с твоей мамой…

— Не упоминай ее.

— Хорошо-хорошо… Просто хотел сказать, что вашей семье верой и правдой… Реально. Это подстава.

— Это?

Судя по всему, плачущему мужику что-то показывают. Или доказывают.

Я выдыхаю, решаясь, и чуть-чуть трогаю штору. Сбоку, аккуратно. Так, чтоб те, кто находится внутри, ничего не увидели.

Я тоже не особо хорошо вижу, но фигуру знакомую, в белой маске и пышном парике узнаю сразу. Даже если бы голос не распознала.

Мое Чудовище стоит посреди комнаты, держит в руках телефон экраном от себя. И показывает что-то на этом экране стоящему перед ним на коленях мужику.

На мужике черный фрак и полумаска, висящая на одном ухе.

Лицо самое обычное, залито слезами. В глазах — мольба и страх. Он, не отрываясь, смотрит на экран, а затем переводит взгляд на Чудовище.

— Слушай… Ну, это же явная липа! Ну подстава! Неужели ты думаешь, что я настолько тупой?

— Нет.

Холодный голос Чудовища чудовищно равнодушный. Ледяной настолько, что меня мороз пробирает.

И совсем не так, как раньше, в его присутствии.

Нет, сейчас я его реально боюсь. До ужаса.

Он весь в темном тоже, огромный для этой небольшой комнаты, и пустая белая маска в сочетании с мертвым голосом страшна.

Он тапает по экрану и снова показывает его мужику.

И тот даже не бледнеет уже, он и без того бледный. Он зеленеет.

И падает перед Чудовищем, прямо к ногам его падает. Словно раб. Словно хочет ступни господина поцеловать.

Это выглядит настолько мерзко, что я задыхаюсь буквально.

Кто бы ни был этот мужик, что бы он ни сделал, но так нельзя! Это же… Мы же не в «Крестном отце», мать его!

Или в нем?

Тогда я попала… Я — попала…

— Не надо… Не надо… — воет мужик, обнимая ноги Чудовища. И я все жду, что тот отойдет, что ему так же брезгливо и мерзко, как и мне сейчас.

Но он стоит.

Не двигается.

И даже, кажется, не обращает внимания на ползающего у его ног человека. Что-то скролит по экрану телефона, отправляет, похоже, какие-то сообщения.

— Тебя больше нет. — Спокойно говорит он, и мужик воет уже без слов, как животное, безумное и инстинктами осознающее, что сейчас умрет.

Это до такой степени жутко, что я отшатываюсь и бегу прочь от страшного места, слепая, дурная, ничего не соображающая.

Поворачиваю раз, другой, третий…

И вываливаюсь в шумный сверкающий зал.

Застываю, пораженная настолько резкой переменой ситуации, задыхаюсь от ужаса.

Что я только что?..

И что мне делать? Что делать?

Кому-то сказать?

О чем?

О разговоре?

Мужика этого убьют?

Его Чудовище убьет?

Или… Или уже?

Я не видела. Я только разговор… Чудовище не тронул ни разу этого мужика. Просто говорил. Но ощущение, что убивал. Растаптывал.

Надо… Надо к генералу. Надо сказать…

Но говорить я не могу, без сил падаю на одну из кушеток, во множестве стоящих у стен зала, хватаю с подноса проходящего мимо официанта бокал с шампанским, выпиваю залпом, задыхаясь от пузырьков, кажется, прямо в мозг ударивших.

Так… Сейчас посижу, а потом пойду искать тетку.

Она поможет.

Выстраивание ближайших целей дает мне силы.

Встаю, чтоб найти родных в этом огромном зале. И вдруг вижу того мужика, что буквально пять минут назад стоял на коленях перед Чудовищем.

Мужик без маски, его легко узнать. Да и глаза по-прежнему дикие.

Однако, он живой и вполне способный двигаться не на четвереньках, а на ногах.

И это заставляет меня замереть.

Наблюдаю, как мужик, топая медленно, словно не осознавая, где он и что происходит, выходит из зала и скрывается.

Живой.

Уже можно выдохнуть, да?

Но мне жутко по-прежнему.

В ушах — ледяной голос Чудовища. Не Джокера ни разу, не Мастера Дмитрия, не горячего моего любовника, который шептал разные пошлости во время секса… Нет, больше я не смогу даже мысленно его так воспринимать.

Чудовище.

Идеально ему этот образ подошел.

И я не хочу иметь с ним ничего общего. Это… Это слишком для меня. Чересчур.

Играть в горячие игры с масками, переодевалками, тайнами и сексом до утра интересно, когда думаешь, что доверяешь партнеру.

Я, оказывается, несмотря ни на что, доверяла Дмитрию.

Считала его безопасным для себя.

Сейчас я его боюсь.

И больше никогда не почувствую себя в безопасности рядом с ним.

Потому что он — Чудовище. Самое настоящее. Равнодушное. Жестокое. Играет с людьми.

И со мной играл.

А, когда ему надоедало, оставлял игрушку, равнодушно и легко.

И я все это знала! Знала!

Но почему-то ощущала себя другой. Особенной. Той, к которой он что-то испытывает… Боже… Дура какая! Дура!

Я выпиваю еще один бокал, потом, без перерыва, еще и еще.

В голове, несмотря на приличную дозу, светлеет.

Наверно, это и есть осознание, да?

Просветление.

Наигралась я. Хватит.

Тетку вижу и машу ей рукой.

Она в ответ машет, подзывает к себе. Ее генерал занят разговором с каким-то высоким мужчиной в форме.

И мне становится легче почему-то. Сейчас доползу до них и отпрошусь домой…

— Я рад, что ты меня дождалась.

Голос. Такой знакомый. И теперь я навсегда при звуках его буду испытывать страх.

Поворачиваюсь, запрокидываю голову.

Бесстрастная маска Чудовища.

— Потанцуем?

Он пытается обнять меня за талию, но я отступаю к стене.

— Нет.

Наверно, в моем голосе что-то такое слышится, нехарактерное для него, привыкшего к моим разнообразным «нет», и легко их преодолевающего. Вероятно, потому, что на самом деле я не «нет» говорила, а «да». И он спокойно это считывал.

И сейчас все правильно считывает.

Потому что руки убирает.

И даже расстояние между нами не сокращает.

Стоит, смотрит на меня. Глаза в прорезях маски — темные и бесстрастные. А был ли вообще в них когда-либо огонь?

Или это — чисто моя фантазия?

Как понять?

— Я видела тебя там. — Я решаю не молчать. В конце концов, может, он объяснит то, что я увидела? Может, я поверю? Боже, конечно поверю! Дура потому что! И хочу верить! Хочу думать, что сейчас он волнуется, что что-то испытывает ко мне! Хочу думать, что между нами… Что-то между нами есть… Ужас какой. Слабость какая. Дурость. — Тебя и того мужчину. И как он у тебя в ногах валялся.

Я говорю каждое предложение медленно, через паузы, давая Чудовищу время для объяснений.

Но их нет.

Он молчит.

Смотрит на меня.

Ждет.

Чего?

Это я жду! Я! Скажи что-нибудь!

— Сказать ничего не хочешь? Объяснить?

Зачем я сейчас его прошу об этом?

Это только мне важно?

— Нет.

Голос становится отстраненным. И холодным. Практически таким же, как там, в темной комнате, где он стоял, глядя в экран телефона и не обращая внимания на мужика, ползающего у его ног.

А меня прибивает к полу.

Нет.

Не считает нужным говорить что-то.

Не настолько я важна, чтоб объяснять.

Вот и все. Все.

Собираюсь с силами и говорю, стараясь, чтоб голос не дрожал:

— Ты… Ты — чудовище. Я больше не хочу тебя видеть. Слышать. Слышишь?

— Слышу.

— Не смей подходить ко мне. Понял?

— Понял.

— Уходи. — Я отворачиваюсь, испытывая огромное желание просто сбежать отсюда, забыть обо всем.

— Нет.

Нет?

Что ему еще от меня надо?

— Чего тебе надо от меня? Сказка кончилась, сказочник ты проклятый.

— Не кончилась.

Боже… Конченый.

— Ты помнишь, в сказках есть условия. — Голос у него все такой же спокойный. Условия он выставляет. Бред.

— Какие условия? Ты больной?

Он реально больной. О чем он, вообще?

— Условия возврата.

Я молчу, моргаю, ощущая себя в иллюзорном, безумном совершенно мире. Алиса в кроличьей норе.

— Ты — больной. — Уверяюсь я, пытаясь осознать услышанное. Это игра для него? — Мы не в сказке!

— Это не важно.

— Не важно? Не важно? — меня неожиданно пробивает на смех, такой, с ноткой боли и металла. Губу прикусила, пока смотрела, как он человека уничтожает. И именно это сочетание приводит в чувство. Потому что я смотрю ему в глаза, твердо и жестко. И говорю. — Нет никаких условий. Для твоего возврата. Нет. Я никогда не впущу тебя в свою жизнь больше. Да я тебя даже в свою комнату не впущу!

— А если пустишь?

Я смеюсь все-таки. Опрокинутый мир Зазеркалья. Прилетела ты, Алиса. Слизываю кровь с губы.

И отвечаю:

— Если впущу, тогда мы и поговорим.

— Принял.

Он разворачивается и идет к выходу. Высокий, широкоплечий, чуть-чуть нескладный, хотя длинный пиджак скрывает фигуру, придавая ей утонченную изысканность.

Парик, шикарная львиная грива, поблескивает в ярком свете ламп.

Я смотрю ему вслед, машинально придерживаясь за спинку кресла, стоящего рядом.

— Милая моя, что случилось? Вы поругались? Он что-то сделал? Обидел? — голос тети Зои доносится словно через прослойку из ваты, не сразу до мозга доходит. — Жека!

О, черт… Только генерала мне тут не хватало!

— Нет… Нет… — торопливо торможу я тетку, уже вышедшую, судя по льду в голосе, на тропу войны, — все в порядке. Просто… Мы поссорились, да. И я не хочу больше про него говорить. И знать про него ничего не хочу.

— Но…

— Теть Зой, — я разворачиваюсь к ней, твердо смотрю в глаза, — не хочу про него ничего знать. Пожалуйста. И вообще… Я поеду домой. Устала.

Тетка смотрит на меня пару секунд, словно ждет, что я одумаюсь, но затем выдыхает и гладит меня по щеке:

— Хорошо, моя милая. Домой, так домой. Поехали.

— Нет, ты оставайся, ты же хотела…

— Ой, да ничего я не хотела! Ноги гудят, голова гудит, нервы тоже гудят. Домой!

Она подхватывает меня под руку и, сделав знак своему генералу, идет со мной через толпу.

Прижимается и шепчет заговорщически:

— Но, если решишь наказать своего сказочного мудака, то Жека поможет.

— Нет, хватит с меня наказаний… И сказочных мудаков.

Мы выходим на улицу, под пушистый новогодний снег.

Я запрокидываю голову, смотрю в темное-темное небо. Оттуда на меня падают снежинки.

Прямо на ресницы падают, на губы, на щеки. Тают. Превращаются в воду.

Эта вода течет по коже, оставляя дорожки.

Глупость такая.

Все это глупость.