Хочу твою... подругу

Глава 47. Физическое насилие

— Есть хочешь? — я все еще моргаю, пытаясь убрать радужные круги перед глазами после феерического оргазма, а этот… холодный истукан словно и те трудился! И не кончал! Стоит надо мной, опять полностью одетый, что смотрится реально особенно нагло, учитывая, что на мне-то халат он порвал в стратегически важных местах, смотрит на меня, как сейчас кажется, насмешливо. И предлагает еду!

— Так… — я сажусь на столе, пытаюсь стянуть полы халатика, потом решаю, что это — не первостепенная задача.

А вот по морде ему дать — первостепенная!

Пощечина получается звонкой.

— Как ты мог?

Вторая — еще звонче.

— Гад!

Третья не удается, потому что Джокер перехватывает меня за запястье. И за второе тоже. И держит. Спокойно пережидая мой эмоциональный всплеск.

— Пусти! — я извиваюсь, пытаюсь пнуть его, но он становится так, что мои ноги оказываются по обе стороны от его бедер. Опять! Опять!

Трусов на мне нет, конечно же.

И все внизу — еще сжимается, еще трепещет от только что пережитого кайфа. А еще я чувствую, что тело Джокера… Нет, не Джокера, не Джокера! Сказочника! Гребанного Сказочника! Оно отзывается.

Опять.

Вполне внушительный бугор, сейчас упрятанный за мягкий трикотаж спортивных штанов, упирается мне в промежность, Сказочник второй рукой, свободной от удерживания меня, придвигает к себе, обняв за поясницу.

И лицо его близко-близко… Дышит мне в губы.

И его губы — влажные.

Хочется облизать.

Боже… Я — шлюшка.

Никакого самоуважения… Боже…

— Не могу этого сделать, Задача моя, — шепчет он, и внезапно я понимаю, что его глаза… Они совсем не пустые и холодные, как мне казалось раньше, при наших случайных встречах в универе. И не мрачные огненные омуты, как мне представлялось, когда он был в одной из своих многочисленных масок.

Они — живые. И в них — пожар. От которого горячо мне. Так горячо, боже…

— Пусти… — я тоже уже шепчу, понимая, что не смогу ему противостоять. Что-то есть между нами, поистине дьявольское. Или… Или наоборот. Чудесное. Что-то, чего я не могу осознать пока что. И никогда не могла, кстати.

Потому и шатало меня из стороны в сторону…

Но…

Ему об этом знать не надо!

Он плохо поступил со мной, подло! Столько времени прикидывался маньяком-дегенератом! А сам!!! Маньяк! Дегенерат!

— Не могу, — он ловит мой шепот, словно пьет его, облизывается, как довольный кот, — я выполнил твои условия, Алена. Все. Ты меня впустила на свою территорию. Ты заговорила со мной. Первая.

— Это нельзя назвать разговором!

Сказочник хмурится едва заметно.

— Разговор — это форма общения между двумя и более людьми, процесс вербальной коммуникации…

— О боже! Замолчи! Я не о том говорю!

Я дергаюсь снова, потому что, чем больше я вот так сижу, со скованными его ладонью запястьями и раздвинутыми пошло ногами, тем больше теряю позиции и связность мыслей.

— А о чем? — Сказочник в искреннем недоумении, — ты меня впустила?

Это вопрос?

Киваю.

— Ты со мной первая заговорила.

— Нет!

— Да. Ты сказала, цитирую: «Ты… Это ты…»

— Ох, да замолчи же! Я не это имела в виду!

— Не важно. — Он держит запястья мягко, но сильно. И ведет второй рукой по груди, задерживаясь в самых чувствительных местах. Это диверсия! Дергаюсь, желая высказаться против такого вероломства, но опытные пальцы прихватывают сосок… И все мои высказывания вылетают из головы. — Важно то, что выполнен договор. И теперь я могу с тобой нормально… коммуницировать…

Это слово он произносит так, что я понимаю: скоро начну возбуждаться на вот такую задротскую речь. Скажет он, например, слово «мол-лекула», а я и кончу… Ужас…

— Пусти, — во мне остается еще чуть-чуть уважения к себе. Или это пластинку заело. Потому что он делает такое, очень однозначное движение бедрами… И, ах… А выражение лица — спокойное. Безэмоциональное. Маска. Какого хрена меня это заводит-то? Извращение какое-то… Или я настолько привыкла видеть его в маске, что теперь его истинное лицо тоже так воспринимается?

— А ты не будешь больше пытаться применить физическое насилие ко мне?

Охренел.

Это кто к кому тут насилие применяет! Физическое!

— Буду! — Ну, а что? Всегда надо правду говорить.

— Тогда зачем мне тебя отпускать?

— Чтоб я снова могла применить к тебе физическое насилие!

— А тебе хочется? — Чуть подумав, крайне серьезно спрашивает он.

— Безумно!

Снова подумав, он кивает.

И… Отпускает меня.

Правда, не отходит, а, наоборот, кладет руки по обе стороны от моих бедер, на столешницу и тянется вперед, заставляя меня чуть отклоняться и затем опереться на локти. Халат разъезжается вовсе уж непотребно, хотя и сама ситуация — на редкость непотребная, так что неправильность халата — это меньшее из зол.

— Ты можешь применять ко мне физическое насилие, если хочешь, — серьезно говорит он.

Можно, значит…

И вот после такого разрешения мне как-то уже и не хочется этого делать!

Буквально минуту назад я была готова этого гада исцарапать и побить, а сейчас… Боже, какие у него глаза. Сейчас, без маски, я их так ясно вижу… Светлые. Серые. Красивые.

И губы… Такие губы… И вообще…

Как я раньше не замечала, насколько он красивый?

И девчонки, главное, в универе, тоже его страшным считали…

Где их глаза-то были?

Он — охрененный!

— Хорошо, — я принимаю решение и окончательно ложусь на столешницу, — я запомню, что ты мне дал разрешение.

— А сейчас… — он упирается локтями в столешницу возле моей головы. Тяжесть его тела — приятна. И долгожданна. Боже, я скучала же… Скучала… — Сейчас чего ты хочешь?

А раньше он без слов меня понимал… Как это? Без вербальной коммуникации.

— Поговорить…

Слово вырывается, как дань уважения моей давно уже потерянной скромности и стыду, тоже забытому прочно.

Просто… Приличным девушкам надо разговаривать перед тем, как заняться сексом. Хотя, это условие не было ни разу соблюдено в наших со Сказочником странных отношениях… Так чего теперь пить боржоми?

— Сейчас? — совершенно хладнокровно спрашивает Сказочник. Как можно иметь такой холодный голос, когда такой безумный горячий взгляд? Это… Это просто дичайший контраст.

Заводит.

Хотя я и без того заведена, но… Оказывается, есть, куда еще.

Я теряюсь между невероятно острым желанием получить его член в себя еще раз, тем более, что он, такой приятно твердый и большой, как раз сейчас там, где надо, и готов, и это будит сладкую дрожь предвкушения. Бедра мелко подрагивают от остроты ситуации. И таким же острым желанием хоть чуть-чуть достоинство сохранить. Непонятно, кому оно надо, учитывая, что он только что со мной делал и сейчас делает, но… Спишем это на «тело предало» — самая дебильная отмазка из всех возможных. Дебильная, но в моем положении, оказывается, вполне рабочая.

Телефон верещит входящим звонком.

Дергаюсь всем телом от неожиданности.

Сказочник не отпускает. Он задал вопрос и ждет на него ответа. Ну и, как я понимаю, ему просто нравится вот так на мне лежать и плавненько тереться о меня членом. Не входя. Дразня. Когда успел штаны спустить? Не уловила. Только что ощущала грубую ткань там, внизу, и вот уже… Уже… О-о-ох… Уже непроизвольно выгибаюсь, и ноги шире расставляю.

Еще чуть-чуть, и я сломаюсь, обниму его бедрами и применю физическое насилие.

Телефон умолкает на мгновение. Долгое-долгое мгновение безвременья, когда мы

смотрим друг на друга, и лица наши так близко.

Сказочник выдыхает, видимо, решив обойтись без формального завершения разговора.

И у меня все внутри сжимается в радостном предвкушении. Это — самая мучительная прелюдия в моей жизни! Длиной в несколько месяцев, мать ее!

И сейчас я взорвусь, если он…

Телефон опять звонит.

Сказочник замирает.

А затем легко тянет свою длинную руку в сторону и подхватывает гаджет, лежащий на подоконнике. Для этого ему не надо даже отрываться от меня. Ну что тут сказать: слава нашей малюсенькой общажной комнатке!

Он показывает мне экран.

Данка.

Черт… Я обещала ей позвонить, когда Сказочник уйдет!

— Я ей напишу, что ты спишь, — спокойно говорит Сказочник, потом так же спокойно разблокирует мой телефон, набирая правильно цифровой код, пишет. И все это одной рукой, не двигаясь с места и даже не смотря в экран.

Боже…

Как он меня бесит!

Бесит же!

Именно поэтому, когда он заканчивает и откладывает телефон в сторону, я делаю то, что хотела: обнимаю его бедрами и сама подаюсь вперед.

Определенно, применяю к нему физическое насилие.

Ну а чего, он же сам разрешил…