Хочу твою... подругу

Глава 8. Поздно

У меня реально пальцы начинают подрагивать, когда вижу это сообщение.

«Выходи».

Куда?

Больной, что ли?

В общагу прикатил?

Точно, больной…

Тусит там сейчас прямо под окнами на своей понтовой тачке. Девочек местных будоражит.

— Ты чего бледная? — мама, наконец, обращает внимание на мой вид, — настоечка не пошла? А я тебе говорила, — смотрит она на бабушку, — что много спирта! С ума сошла, это прямо сивуха же!

— Сивуха? — ожидаемо взвивается бабушка, — да что ты понимаешь? Да у меня ее Николай Степанович попробовал, и до сих пор под впечатлением!

— То-то, я смотрю, не заходит давно! — язвит мама, — не в больничке ли валяется, под впечатлением до сих пор?

— Вот ты засранка!

— Нормально все с настоечкой, — бормочу я, — вот, очень вкусно…

И дергаю еще стопарик, чтоб прекратить очередную назревающую ссору. Мама с бабушкой без них, как без пряников, прожить не могут.

Моя реальность, блин.

Потому я сюда и приезжаю не особо часто, хотя люблю их без меры, конечно.

— Вот! — бабушка внимательно смотрит на меня, словно пытается отследить путь своего шедевра по организму, а затем, удовлетворившись наблюдениями, наставительно поднимает палец, — видишь! Устами младенца!

— Нечего младенцу спиртное вкушать, — решает мама, — иди, приляг, моя хорошая.

Я послушно поднимаюсь и иду в комнату.

И там, конечно же, не ложусь, но стремительно топаю к окну…

И чуть ли не взвизгиваю от ужаса: на нашей закрытой парковке, куда посторонним въезд вообще запрещен, и на моей памяти это правило ни разу не менялось и исключений из него не было, стоит черный механический знакомец.

Распластался, словно хищный зверь, готовый к прыжку.

И ждет свою добычу.

— Бли-и-ин… — тоскливо тяну я, болезненно ощущая заполошно лупящее за ребрами сердце, — пусть это будет не он, пусть не он, пусть…

«Я тебя нашел. Выходи» — разрушает мои смешные надежды очередное смс.

И фары, косые, длинные, не менее хищные, чем сам автомобиль, коротко мигают. Приказывают.

Как он меня нашел-то?

Безумный придурок…

Щеки-то как горят, мамочки…

Осознав, что Джокер меня увидел в окне, потому и написал, я тут же поспешно отшатываюсь, вырубаю свет в комнате.

И снова подкрадываюсь к окну.

Аккуратно выглядываю.

Стоит. Гад. Настойчивый какой…

«Я все еще тебя вижу. Выходи. Или я зайду к тебе. Квартира 7»

Ай!

Сволочь!

Давит, словно бульдозер!

«Как ты меня… — начинаю писать, стираю, потому что глупо это очень, спрашивать такое, когда он уже тут, начинаю снова, — я не могу…»

Но отправить не успеваю, потому что приходит еще одно смс:

«Раз, два, три, четыре, пять… Я иду тебя искать… Можешь не прятаться… Раз»

И тут же вдогонку еще одно сообщение:

«Два»

А-а-а-а!

Торопливо хватаю куртку и выскакиваю в коридор.

На кухне мама с бабушкой все еще спорят по поводу вкусовых качеств настоечки, но уже привлекая к этому вопросу несчастного Николая Степановича, которому бабушка, совершенно не обращая внимания на поздний час, набрала по громкой.

Увидев меня, они замолкают, и лишь Николай Степанович продолжает вещать:

— Отличный вкус, Ангелиночка, есть в нем что-то такое… В стиле барокко… С нотками пост-модернизма, как бы это революционно ни прозвучало…

— Я к Ленуське, — коротко сообщаю я, называя имя школьной своей подружки, — она в клуб тащит. Вернусь поздно. Не ждите, ложитесь спать.

— Аленушка приехала? — радуется Николай Степанович, услышав мой голос, — как твои дела?

— Все отлично! — кричу я телефону, — я побежала!

— А что за клуб? — подозрительно уточняет мама.

— Отстань от ребенка, — снова влезает бабушка, — пусть развлекается. Аленушка, тут новый открыли. Мне студенты хвастались, на набережной.

— Да, хорошее место, — оживляется в динамик Николай Степанович, — его один из моих бывших студентов открыл. Присылал приглашение, кстати. И я вот подумал, Ангелиночка, а не сходить ли нам…

— Все, пока!

Я выбегаю за порог, потому что смс тренькнула еще два раза. Это значит «четыре».

Просто невыносимый гад! Невыносимый!

Из подъезда я выскакиваю ровно на пятом «треньк», и сходу попадаю в руки высоченной мрачной тени в капюшоне.

Крепкие руки.

Он легко меня удерживает и как-то очень шустро и опытно сразу облапливает везде, где только можно.

Ойкнув, упираюсь руками в каменные плечи, обтянутые кожаной курткой. Вдыхаю знакомый аромат чего-то терпкого, жесткого, перемешанного с легким привкусом сигарет и холода. Уф… Брутально. Дорого. Безумно стильно.

И безумно далеко от моей реальности.

— Сумасшедший! — злюсь я на себя за такую глупую реакцию.

Он тут меня абьюзит, а я про запах его думаю! Больная просто!

— Нет, меня проверяли в детстве, — говорит он, наклонившись ко мне и шумно втягивая воздух у моей шеи, — ты согласилась, чтоб я приехал. Я приехал. Ты не выходила. Это неправильно. Нарушила договор. Надо по правилам играть.

— Я и не хотела с тобой играть! — я задираю подбородок и вижу, что на нем опять маска. Только теперь не Джокер, а что-то из той же маньяческой оперы, но более простое… Из Пятницы 13, что ли? Только не пластик, а тоже нарисовано. Хотя, могу и ошибаться. Я в этой теме совершенно не шарю.

Я и Джокера-то помню лишь потому, что смотрела «Отряд самоубийц».

— Не хотела бы, не играла, — спокойно отвечает он, а затем… Целует.

Опять.

Прямо у подъезда дома моей бабушки.

На глазах у возможных соседей!

Кто угодно может выйти сейчас!

В окно посмотреть!

В том числе и мама!

И бабушка!

Почему мне на это категорически пофиг?

Почему у меня вертолеты в башке моей глупой?

И колени — мягкие-мягкие?

А губы у него — жесткие. Твердые. Настойчивые.

Как он может, вообще?

Приперся…

Как узнал?

Наглый… Гад… Ой, умру сейчас…

Когда он прекращает меня целовать, я пару мгновений еще тянусь к нему, еще хочу, чтоб продолжил…

И, лишь когда он спокойным тоном говорит:

— Думаю, я тебя убедил.

Я прихожу в себя ровно настолько, чтоб спросить растерянно:

— В чем?

— В том, что я люблю женщин.

И, видя, что я вообще не отдупляю, о чем он сейчас, любезно напоминает:

— Наша переписка. Твое утверждение.

Переписка… Утверждение…

О, черт!

Это же он про мою шутку, после которой я и пригласила его приехать!

Боже, он точно больной. Плохо его проверяли.

Я давно уже забыла о причинах его появления здесь, а он, выходит, все это время держал это в своей зацикленной башке?

И что мне теперь говорить?

Что не убедил?

Так ведь… убедил же…

А если убедил, то что дальше? Все? По домам? Ха-ха… Есть у меня подозрение, что, если я про это скажу, то он может меня удивить.

Развернуться и уехать.

Один из возможных вариантов.

Хочу я, чтоб этот гад уезжал?

Нет.

А раз так…

— Мог бы и получше стараться, — усмехаюсь я, чувствуя себя отчаянно храброй флиртушкой.

— Любишь провоцировать, — кивает он спокойно, лишь в глазах, темных сейчас до безумия, спрятанных в тень капюшона, искрит невозможно ярко, — поехали.

— Куда? — запоздало пугаюсь я, уже, как говорится, в полете, потому что меня тащат за руку к машине все с той же бронебойной уверенностью бульдозера.

— Если не срабатывают очевидные методы убеждения, необходимо применять их расширенный вариант, — все тем же тихим хрипловатым шепотом отвечает Джокер, открывая мне дверь и силой усаживая в свою низкую тачку, — а также использовать дополнительные.

С этими словами он закрывает дверцу, и мне остается лишь переваривать услышанное, пытаясь продраться сквозь нагромождение слов.

А еще думать, насколько же я ебанутая, что вообще на такое пошла.

И что меня теперь ждет.

И, может, пока не поздно…

Тут Джокер садится за руль, сходу давит на газ.

И становится поздно.