Попаданка. Замуж по принуждению

Глава 26. Его страшная тайна

Ночь после разговора в кабинете не принесла покоя.

Вообще.

Эдриан ушел в западное крыло под охраной — по настоянию Кайдена, разумеется. Рейнар исчез в коридорах дома, как тень, у которой вдруг стало слишком много дел. А я осталась в смежных покоях одна, с книгой Эвелины в памяти, с завтрашней ночью впереди и с ощущением, что весь дом теперь дышит не просто тревогой — ожиданием.

Разрыв контура.

Две ночи.

Наследник крови.

И поцелуй, который все испортил, ускорил и одновременно обнажил больше, чем нам обоим хотелось признавать.

Я стояла у камина и смотрела на огонь, когда метка снова отозвалась.

Слабо.

Но отчетливо.

Не болью. Не страхом.

Усталостью.

Его.

Кайден еще не спал.

Конечно.

Скорее всего, упрямо сидел над картами, книгами или собственной раной, делая вид, что организм вообще не нужен для высоких целей.

— Идиот, — пробормотала я в огонь.

Метка откликнулась теплой волной — будто услышала.

Это уже начинало пугать.

Я подошла к внутренней двери.

Остановилась.

Ключ был повернут с моей стороны.

Правильно.

Безопасно.

Необходимо.

Я смотрела на дверь слишком долго.

Потом резко развернулась и отошла.

Нет.

Сегодня — нет.

Если я снова окажусь рядом с ним наедине после всего, что услышала и почувствовала, это уже не будет просто опасно. Это будет глупо.

А у меня, как ни странно, еще оставались куски здравого смысла.

Лисса помогла мне переодеться ко сну, молча, осторожно, почти не поднимая глаз. Новости в доме разошлись быстро. Не подробности, конечно. Но слуги уже знали: на балу было покушение, в старом крыле снова кровь, дом не отпускает гостей, а новая леди все еще жива.

Для этого места — уже почти подвиг.

— Леди… — тихо сказала Лисса, расправляя покрывало. — Вам что-нибудь нужно?

Я посмотрела на нее.

Милая. Испуганная. Слишком молодая для всего этого.

— Да, — сказала я. — Мир без древних ритуалов и семей, которые считают женщин частью схемы.

Она моргнула.

Потом, к моему удивлению, очень тихо ответила:

— Мне тоже.

Я смотрела на нее секунду дольше, чем обычно.

Потом кивнула.

— Иди спать, Лисса.

Когда дверь закрылась, я легла, но сон не пришел.

Конечно.

Как он вообще мог прийти в такую ночь?

Я лежала на спине и вслушивалась в дом. Ветер за окнами. Далекий шаг стражи. Треск дерева в стенах. Иногда — почти неуловимый шорох, будто коридоры сами передают друг другу слухи.

И сквозь все это — метка.

Теперь она жила со мной как второй пульс.

Именно поэтому я почувствовала перемену раньше, чем услышала звук.

Резкий всплеск боли.

Его.

Сильнее, чем раньше.

Я села в кровати мгновенно.

Потом услышала и шум — короткий удар, как будто в соседней комнате что-то упало.

Проклятье.

Я уже была у двери, когда поняла, что бегу к нему босиком, в одной ночной сорочке, не думая ни о приличиях, ни об обещаниях себе держать дистанцию.

Ключ повернулся слишком громко.

Я распахнула дверь.

Комната Кайдена была погружена в полумрак. Горела только одна лампа у кресла и камин. На столе — раскрытые бумаги. На полу — упавший стакан. И сам он, сидящий на краю кресла, стиснув рукой бок так, будто хотел удержать боль внутри силой воли.

Он поднял голову.

На секунду в глазах мелькнуло удивление.

Потом раздражение.

— Зачем ты…

— Замолчите.

Я подошла ближе.

Он действительно был бледен. Намного сильнее, чем после старого крыла. Рубашка расстегнута у горла, волосы растрепались, одна ладонь в крови — не потому, что рана открылась полностью, а потому, что он, видимо, слишком упрямо пытался перевязать ее сам.

— Вы совсем ненормальный, — прошептала я.

— Новость дня.

— Почему не позвали лекаря?

— Уже был.

— И?

— Сказал лежать.

— Удивительно мудрый человек.

Я подошла еще ближе, не дожидаясь разрешения, и отняла его руку от бока.

Он поморщился.

— Эвелина…

— Еще одно слово — и я позову сюда Рейнара, чтобы он вас привязал к кровати.

На этот раз уголок его губ дернулся.

Слишком слабо для улыбки.

Но все же.

Я осторожно распустила повязку.

Рана выглядела хуже, чем вечером. Не смертельно, но воспаление уже шло, кожа вокруг покраснела. А главное — я сразу поняла по его состоянию, что дело не только в плоти.

Метка усиливала все.

Любая рана, любой всплеск, любой перегрев контура теперь били по нему глубже.

И, значит, по завтрашней ночи он может подойти куда слабее, чем хочет показать.

— Вы идете к разрыву в таком состоянии? — спросила я тихо.

— Да.

— Даже не думайте.

Он поднял на меня глаза.

— У нас нет времени.

— У нас нет права прийти к ритуалу с вами в полуобмороке.

— Приду и в худшем.

— Вот поэтому вы и невыносимы.

Я смочила чистую ткань в воде и начала осторожно обрабатывать края раны. Он молчал. Только иногда слишком резко втягивал воздух, когда я задевала особенно болезненное место.

Тишина в комнате стала другой, чем раньше.

Не такой натянутой, как после поцелуя.

Не такой злой, как после ссор.

Слишком личной.

Потому что он был без защиты. Не лорд. Не хозяин дома. Не собранный до лезвия мужчина, которого боятся.

Просто человек, которому больно.

И который, как всегда, терпит это почти до безумия.

— Почему вы всегда делаете вид, что вам не нужна помощь? — спросила я, не поднимая глаз.

— Потому что обычно она приходит слишком поздно.

Слова были сказаны так ровно, что я не сразу поняла, насколько они страшные.

Я замерла.

Потом медленно подняла взгляд.

— Это про брата?

Он молчал.

Вот и ответ.

Я закончила перевязку, но руки почему-то не спешили отстраниться.

Метка жгла тихо. Не больно. Просто напоминала: мы рядом.

Он смотрел на меня слишком долго.

Слишком открыто для него.

И именно поэтому я спросила то, о чем раньше не решалась:

— Что с ним случилось на самом деле?

Кайден откинулся на спинку кресла. Глаза скользнули мимо меня, куда-то в тень комнаты, где огонь из камина только подчеркивал жесткие линии мебели.

— Ему было двадцать, — сказал он. — Уже после смерти отца. Контур активировали на нем впервые. Не полностью. Проверка. Подготовка. Тогда еще никто не говорил вслух, что жена-ключ должна будет рожать дальше. Но брат уже увидел достаточно. Больше, чем они хотели.

Я слушала, не перебивая.

— Он пытался вытащить из дома мать. Потом — сжечь архивы. Потом — убить человека из совета короны, который вел подготовку. Не успел ни в чем. Его поймали. И в ту ночь он впервые разорвал печать сам.

Я почувствовала, как по коже побежали мурашки.

— Это возможно?

— Почти нет.

— Но он смог.

— Да.

— И?

На этот раз пауза была длиннее.

— И мать умерла через три дня.

Комната как будто качнулась.

— Из-за него?

— Из-за контура, который пошел трещинами после разрыва. Или так мне сказали.

Он произнес последние слова так, что я сразу поняла: сам он давно не уверен, где там была правда, а где удобная версия для младшего сына.

— Поэтому вы остались, — сказала я тихо.

Он перевел взгляд на меня.

— Да.

— Потому что решили, что уход только убивает.

— Да.

— А ваш брат решил, что остаться — еще хуже.

— Да.

Мы смотрели друг на друга в полумраке, и мне вдруг стало почти физически больно от того, насколько теперь ясна была вся эта страшная семейная трещина.

Один увидел правду и рванул прочь, разрушая все, что мог.

Другой увидел последствия и решил стать стеной, даже если сам в ней застрянет.

И оба оказались в чем-то правы.

И оба — по-своему сломаны этой правотой.

— Это и есть ваша страшная тайна? — спросила я.

Он нахмурился.

— Что именно?

— Что вы не из тех, кто держится за договор из жадности или верности короне. Вы держитесь, потому что боитесь, что если отпустите — все снова умрут.

Тишина.

Очень тихая.

Очень долгая.

Потом он сказал почти беззвучно:

— Да.

Вот и все.

Вот она — его страшная тайна.

Не чудовище под проклятием. Не жуткая магическая форма. Не скрытая тьма в крови.

Хуже.

Человек, который несет на себе чужую смерть как доказательство, что отпускать нельзя.

И потому держит всех — дом, договор, тайны, меня — слишком крепко.

Я медленно выдохнула.

— Кайден…

Он вдруг поднялся.

Резко.

Слишком резко.

И в следующую секунду метка ударила меня его волной — не боли, нет. Чем-то более темным. Почти яростным.

Я не сразу поняла.

Потом поняла.

Он не хотел, чтобы я жалела его.

Вот это и было невыносимо.

— Не надо, — сказал он тихо.

— Что?

— Смотреть так.

Я тоже встала.

Теперь мы стояли слишком близко — снова.

Комната, ночь, открытая рана, разговор о матери, брате, вине, смерти.

И никакой защиты между нами.

— А как я смотрю? — спросила шепотом.

— Как будто понимаешь.

— Может, понимаю.

Он провел рукой по волосам, словно хотел стереть саму возможность этого.

— Это хуже.

— Для кого?

— Для меня.

Проклятье.

Каждый раз.

Каждый раз он умудрялся говорить вещи, после которых во мне одновременно поднимались злость, жалость, страх и то самое другое, чему я все еще отказывалась дать название.

— Вы правда думаете, что я теперь должна просто вернуться к себе и спать спокойно? — спросила я.

— Нет.

— Тогда что?

Он смотрел прямо на меня.

В камине тихо треснуло дерево.

Метка пульсировала медленно, почти лениво, но от этого только опаснее.

— Тогда останься, — сказал он.

Я замерла.

— Что?

— Здесь.

Сердце ударило слишком сильно.

— Это плохая идея.

— Да.

— Очень плохая.

— Да.

— И вы все равно это говорите.

— Да.

Воздух стал густым.

Невозможным.

Проклятым.

Потому что после его “останься” все стало предельно честно. Без игр. Без ревности. Без красивых формулировок.

Останься.

Потому что больно.

Потому что страшно.

Потому что завтра может все кончиться.

Потому что я не хочу сейчас быть один.

И хуже всего — часть меня уже давно хотела услышать это.

— Я не буду спать с вами в одной постели только потому, что у вас плохо со стеной из гордости, — сказала я резче, чем собиралась.

Уголок его рта дернулся.

— Справедливо.

— И не надо выглядеть так, будто это шутка.

— Я и не пытаюсь.

— Тогда…

Я осеклась.

Потому что сама не знала, что “тогда”.

Тогда что?

Уйти?

Остаться в кресле у камина?

Снова запереть дверь и всю ночь чувствовать через метку его боль и усталость?

Кайден очень медленно опустился обратно в кресло.

Будто отдавал решение мне.

И это, пожалуй, было еще хуже приказа.

— Чудовище, — прошептала я.

— Знаю.

Я посмотрела на кровать. На кресло у камина. На стол с бумагами. На его побледневшее лицо. На бинт, который уже чуть темнел от проступившей крови, но хотя бы не рвался вновь.

Потом на внутреннюю дверь.

Закрытую.

Смешная защита.

Смешная граница.

Я подошла к камину, подтянула второе кресло ближе и села.

— Даже не радуйтесь, — сказала, не глядя на него. — Я остаюсь только потому, что если вы ночью снова решите умирать стоя, я хочу это проконтролировать.

Несколько секунд было тихо.

Потом его голос, низкий, уставший, странно теплый:

— Конечно.

Я не смотрела на него.

Не могла.

Потому что если бы посмотрела, то, возможно, увидела бы в его лице что-то, с чем уже не справилась бы до завтра.

А завтра и так обещало убить нас по другим причинам.

Поэтому мы остались в одной комнате.

Не вместе.

Не в постели.

Не как любовники и даже не как люди, которые сделали шаг в одну сторону.

Просто двое у огня, между которыми уже слишком много правды.

Наверное, именно поэтому сон все же пришел.

Не сразу.

Но пришел.

И я не знаю, сколько прошло времени, когда сквозь дрему почувствовала: метка снова дрогнула.

На этот раз — не болью.

Не холодом.

Чужой памятью.

Женский голос.

Очень тихий.

Почти ласковый.

И слова:

Если он покажет тебе чудовище, не беги сразу. Сначала посмотри, кто его сделал.

Я распахнула глаза.

Камин тлел.

Рядом, в кресле напротив, Кайден спал вполоборота, откинув голову на спинку. И в полумраке его лицо казалось жестче, моложе и одновременно уставше, чем днем.

Чудовище.

Сделанное кем-то.

Не родившееся таким.

У меня медленно похолодели ладони.

Потому что я вдруг очень ясно поняла:

завтра я узнаю о нем нечто такое, после чего уже не смогу смотреть по-старому.