Попаданка. Замуж по принуждению

Глава 39. Цена желания

В этот раз поцелуй не был ошибкой.

И именно это делало его опаснее первого.

Не вспышка после боя.

Не срыв на грани смерти.

Не удар тела о тело, когда страх, боль и адреналин ломают последние заслоны.

Нет.

Сейчас между нами не было хаоса.

Была тишина.

Моя ладонь на его щеке.

Его дыхание, сбившееся только после того, как я сама сократила расстояние.

И страшная, невозможная честность того, что я сделала это не потому, что меня тянула метка, не потому что дом сводил с ума, не потому что он опять спас меня от смерти.

Я выбрала.

Сама.

И, кажется, именно это Кайден почувствовал раньше, чем ответил.

Потому что в первый миг он замер.

Как человек, который привык принимать удар, но не привык, что к нему идут добровольно.

Потом его рука легла мне на талию.

Осторожно.

Почти неуверенно — настолько, насколько такой мужчина вообще может позволить себе неуверенность.

И я вдруг поняла: да, он и правда все это время держался не только потому, что боялся за меня. Еще и потому, что боялся момента, когда я сама выберу шаг к нему. Потому что после этого назад уже не будет не только у меня.

Поцелуй стал глубже.

Теплее.

Не яростным. Не голодным. И от этого еще страшнее.

Потому что под ним было не желание одно.

Было узнавание.

Как будто после всего — алтаря, ссор, крови, круга, чудовища, камня, семейных тайн — мы наконец перестали бороться с тем, что между нами уже давно жило, и просто дали этому имя телом.

Метка отозвалась сразу.

Но иначе, чем раньше.

Не вспышкой.

Не пожаром.

Мягким, глубоким светом под кожей, как будто сам шов разрыва впервые перестал быть раной и стал… дорогой.

Проклятье.

Даже мысли рядом с ним становились невыносимо опасными.

Я почувствовала, как пальцы Кайдена чуть сильнее сжались у меня на талии.

Не грубо.

Не как удержание.

Скорее как признание того, что он уже тоже не собирается делать вид, будто это можно остановить на полуслове.

Когда он отстранился, это было медленно.

Слишком медленно.

Лоб почти коснулся моего.

Я все еще держала ладонь у его лица.

Он — меня.

И в комнате стояла та тишина, после которой либо люди говорят правду, либо делают вид, что ничего не было.

Мы оба уже знали, что второго варианта больше нет.

— Вот теперь, — сказал он тихо, — это действительно плохая идея.

Я невольно усмехнулась.

Дыхание все еще дрожало.

— Очень.

— И все еще можешь передумать.

— Не надо так говорить после того, как вы меня поцеловали в ответ.

Уголок его рта дрогнул.

— Это было не “в ответ”.

Сердце ударило так сильно, что я почти разозлилась на него за предательство.

— Вы невыносимы.

— Уже было.

Проклятье.

Вот даже сейчас.

Даже после такого поцелуя.

Даже когда у меня все внутри уже не помещалось в привычные защиты.

Он все равно умудрялся говорить так, что мне хотелось одновременно закатить глаза и поцеловать его снова.

Опасный человек.

Опасно мой человек — и вот от этой мысли меня саму почти прошибло холодом.

Нет.

Не сейчас.

Слишком рано давать этому такие слова.

Я сделала шаг назад первой.

Не убегая.

Просто чтобы снова почувствовать, что между нами есть воздух.

Кайден отпустил сразу.

И именно в этом была вся его страшная честность: он никогда не держал там, где я просила пространство.

Даже когда явно хотел обратного.

— Нам нужно остановиться, — сказала я.

Он кивнул.

Слишком быстро.

И это, как ни странно, меня кольнуло.

— Вы согласились как-то подозрительно легко.

На этот раз он усмехнулся уже заметнее.

— А ты хотела, чтобы я спорил?

— Нет.

— Тогда не провоцируй.

— Вы же понимаете, что теперь все стало еще хуже.

— Да.

— И это был не вопрос.

— Я знаю.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом открыла.

— Что теперь делать с этим?

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был не про поцелуй.

Про все.

Про нас.

Про дом.

Про шов разрыва.

Про то, как жить после того, как больше нельзя скрывать.

— Пока — пережить ночь, — сказал он. — Потом утро. Потом совет. Потом Селену. Потом брата. Потом все остальное.

— Какая романтика.

— Я предупреждал, что из меня плохой выбор.

— Поздно.

Слово сорвалось раньше, чем я решила, хочу ли повторять его снова.

Но он услышал.

Конечно.

И в этот раз не стал шутить.

Только смотрел слишком долго.

Слишком глубоко.

И я почти физически чувствовала, как дорого ему обходится это молчание — не сказать лишнего, не схватить, не сделать следующий шаг, который уже будет не про поцелуй, а про нечто куда более необратимое.

Цена желания.

Вот она.

Не в том, что нас могут осудить.

Не в том, что дом увидит.

Не в том, что метка может усилиться.

А в том, что желание между нами теперь слишком настоящее, чтобы жить отдельно от всего остального. Оно сразу цепляется за боль, выбор, долг, страх, вину, защиту, правду.

И каждый следующий шаг будет стоить гораздо больше, чем просто тела.

Кажется, он думал о том же.

Потому что сказал очень тихо:

— Если мы сейчас пойдем дальше, это станет не просто личным.

Я моргнула.

— А сейчас, по-вашему, это что?

— Сейчас у нас еще есть шанс остановиться до того, как это начнет влиять на решения.

Я уставилась на него.

— Вы серьезно думаете, что оно уже не влияет?

Он не ответил сразу.

И вот эта пауза все сказала за него.

Да.

Уже влияет.

Конечно.

Начиная хотя бы с того момента, как он выбирал меня у камня не как ключ, а как меня.

Начиная с круга.

Начиная, черт бы его побрал, возможно, еще до алтаря.

— Значит, поздно, — сказала я тише.

— Возможно.

— Ненавижу это ваше слово.

— Знаю.

Я подошла к столу, чтобы хоть чем-то занять руки. Провела пальцами по шкатулке Эвелины, по медальону, по краю раскрытой книги. Комната вдруг снова напомнила, где мы вообще находимся: не в уединении для красивой сцены, а в доме, который еще утром мог рухнуть, где под западным крылом сидят люди совета, где Селена наверняка уже строит новую игру, где брат Кайдена вытаскивает старые архивы, а по коридорам ходит память всех женщин, которых сюда вели как расходный материал.

— Эвелина, — сказал он.

Я не обернулась.

— Что?

— Посмотри на меня.

— Нет.

— Почему?

Я все-таки повернулась.

— Потому что если посмотрю, я снова вас поцелую, а вы только что очень убедительно объяснили, что это плохая идея.

Тишина.

Потом его голос — ниже, чем раньше:

— Это была не попытка остановить тебя.

Ох.

Проклятье.

Я медленно выдохнула.

— Я в курсе.

— Тогда почему…

— Потому что я тоже умею останавливаться не только из страха, — перебила я.

Он замолчал.

Слишком надолго для человека, у которого обычно на все готов ответ.

И я вдруг поняла: попала.

Не хуже, чем он обычно попадает в меня.

— Хорошо, — сказал он наконец.

— И это все?

— Ты ждешь, что я буду спорить с твоим здравым смыслом?

— Не знаю. Возможно, немного.

Уголок его рта дрогнул.

— Опасная честность.

— Это ваше дурное влияние.

— Возможно.

— Боже, опять.

Он сделал шаг ко мне.

Только один.

Но достаточный, чтобы снова стало тяжело дышать.

— Тогда моя честность тоже будет опасной, — сказал он тихо. — Я не хочу останавливаться.

Вот и все.

Сказано.

Прямо.

Без льда.

Без долга.

Без обходных путей.

Я замерла.

Потому что да, именно это я и хотела услышать.

И именно это делало все невыносимо живым.

— Но остановлюсь, — добавил он. — Потому что завтра ты должна идти рядом со мной с ясной головой, а не с мыслью о том, что случилось между нами и что это теперь значит.

Я почти рассмеялась.

Нервно.

Горько.

— Как мило, что вы думаете, будто после этого моя голова вообще может быть ясной.

— Я стараюсь.

— Плохо выходит.

— Знаю.

Мы снова молчали.

Потом я вдруг поняла, что стою и смотрю на него уже слишком долго. И если не разорву это сейчас, то ни мой здравый смысл, ни его, ни весь этот чертов дом нас уже не остановят.

Поэтому я подошла к двери.

Открыла.

И сказала, не глядя:

— Идите спать, милорд, пока цена желания не выросла еще сильнее.

Он не двинулся сразу.

Потом за моей спиной раздалось очень тихое:

— Уже выросла.

Я прикрыла глаза.

Потому что да.

Прав.

Конечно.

— Тогда тем более, — ответила так же тихо.

Он подошел ближе. Так близко, что я почувствовала тепло, но не косновение.

Остановился.

И вместо того, чего я уже почти боялась хотеть, просто взял мою руку и коротко, едва заметно коснулся губами повязки над меткой.

Не поцелуй.

Почти клятва.

И, кажется, именно от этого у меня подогнулись колени сильнее, чем от всего остального.

Потому что в этом было больше уважения, больше выбора и больше опасности, чем в любой вспышке страсти.

Потом он отпустил мою руку.

И ушел.

Я закрыла дверь далеко не сразу.

Стояла в полумраке, чувствуя, как под повязкой тихо пульсирует шов, и понимала одну очень простую вещь:

желание между нами уже перестало быть только телом.

Оно стало силой.

А значит, и цена у него будет соответствующая.