Попаданка. Замуж по принуждению

Глава 35. Шаг в бездну

После слов Агнес в комнате стало невозможно дышать.

Не потому, что она сказала что-то новое.

Хуже.

Потому что она назвала вслух то, что и так уже жило между нами, как открытая рана.

Любовь всегда слабее долга.

Какая удобная ложь.

Для дома.

Для контура.

Для мужчин, которых легче заставить терпеть, если убедить, что все личное — слабость.

Для женщин, которых легче вести к смерти, если они до конца не верят, что кто-то сможет выбрать их не по необходимости, а потому что иначе уже нельзя.

Я смотрела на Агнес и впервые за все это время не видела в ней холодную вдову, хранительницу тайн или союзницу женской сети.

Я видела женщину, которая слишком давно наблюдала одни и те же сломанные судьбы и теперь почти безжалостно толкала нас к краю, потому что назад дороги уже нет.

Кайден молчал.

Через метку я чувствовала все слишком ясно: удар от правды о матери, обвал старой опоры, ярость на отца, на дом, на самого себя. И рядом — то, что вспыхнуло после слов Агнес. Темное, не к месту живое, почти болезненное понимание, что она права.

Это было ужасно.

И невозможно отрицать.

— Вы всегда так любите ломать людей до основания? — спросила я тихо.

Агнес посмотрела прямо на меня.

— Только если иначе они продолжают жить на лжи.

— Какая потрясающая человечность.

— Я давно не претендую на нее.

Честно.

Конечно.

Здесь все по-настоящему важное всегда говорили без украшений.

Кайден очень медленно выпрямился. Взгляд стал жестче, почти привычно холодным — но я уже знала цену этой маски. Она не вернулась. Он просто натянул то, что осталось.

— Достаточно, — сказал он.

Агнес чуть склонила голову.

— Для вас — возможно. Для нее — вряд ли.

— Я сказал: достаточно.

Вот тут уже в голосе появилась сталь.

Старая, знакомая, та самая, которой он резал пространство, когда не хотел, чтобы его трогали глубже.

Но сегодня это не сработало на меня так, как раньше.

Потому что я уже видела, что под этой сталью.

— Нет, — сказала я.

Он медленно повернул голову ко мне.

— Что?

— Я сказала — нет. Не “достаточно”. Не сейчас. Вы не можете каждый раз решать, когда правда уже перестает быть удобной.

Метка полыхнула — коротко, сухо, почти зло.

Потому что попала.

Снова.

И, кажется, не только я это почувствовала. Агнес тоже увидела, как изменился его взгляд.

— Вы оба делаете одно и то же, — сказала она негромко. — Только по-разному. Он замыкается. Вы бросаетесь вперед. Но итог один — лишь бы не стоять в тишине с тем, что уже сказано.

Я чуть не выругалась.

Потому что да.

И это бесило почти так же сильно, как ее правота.

— Хорошо, — сказала я резко. — Тогда прямо. Что вы хотите от нас сейчас?

Агнес ответила не сразу.

Подошла к камину, положила ладонь на мраморную полку, будто опиралась не на камень, а на собственную выученную за годы выдержку.

— Я хочу, чтобы вы наконец перестали считать, будто можете победить это по отдельности, — сказала она. — Братья — каждый в своей форме правоты. И вы — со своей привычкой кусать все, что пытается стать близким, прежде чем оно укусит вас.

Я уставилась на нее.

— Простите?

— Вы прекрасно меня поняли.

Кайден очень тихо выдохнул.

Наверное, тоже почти не верил, что этот разговор вообще происходит.

А я вдруг поняла: вот он, шаг в бездну. Не только про контур, не только про дом и не только про разрыв.

Про то, что после всех открывшихся тайн нам придется решить, как именно мы существуем рядом друг с другом дальше — если вообще собираемся выжить.

И это, возможно, страшнее подземного круга.

— Я не кусаю, — сказала я холодно.

Агнес посмотрела на меня как на ребенка, который с серьезным лицом отрицает очевидное.

— Нет. Конечно.

— Вы невыносимы.

— Уже слышала.

Вот это меня почти добило.

Я резко отвернулась к окну, чтобы не сказать что-нибудь совсем глупое.

За стеклом день был пасмурным, тяжелым. Дом жил после кошмара так, как умеют жить богатые старые места: снаружи прилично, внутри по швам.

— Чего вы боитесь? — спросила Агнес вдруг.

Я замерла.

Не меняя позы.

— Я?

— Да.

— Сейчас? Что опять кто-нибудь попытается меня зарезать, отравить, принести в жертву или вплести в древнюю схему? На выбор?

— Нет, — сказала она спокойно. — Не этого.

Я медленно повернулась.

— А чего тогда?

Она кивнула в сторону Кайдена.

— Этого.

Тишина ударила в уши.

Проклятье.

Проклятье.

Проклятье.

Я не успела ответить.

Он успел раньше.

— Хватит, Агнес.

Но поздно.

Поздно.

Потому что вопрос уже стоял между нами.

И я, как назло, знала ответ.

Не весь.

Но знала.

Я боюсь не того, что он чудовище.

Не того, что он опасен.

Не того, что связь между нами стала глубже.

Я боюсь того, что после всего этого он может стать для меня важнее, чем должен.

А такой человек, как Кайден, если становится важным, то уже не остается просто частью истории.

Становится ее сердцем.

И вот это действительно бездна.

— Я боюсь, — сказала я очень тихо, — что если еще раз шагну туда, откуда уже нельзя назад, то потом не смогу отделить, где выбор, а где новая форма клетки.

Никто не шевельнулся.

Даже Агнес.

Кайден смотрел на меня так, будто я только что достала его собственную мысль и произнесла за двоих.

Потому что, кажется, это был и его страх тоже.

— Вот, — сказала Агнес после паузы. — Теперь хотя бы что-то честно.

Я бы убила ее за это спокойствие.

Честно.

Но она и тут была права.

Конечно.

— А вы? — спросила я резко, переводя удар. — Вы не боитесь вообще ничего?

На этот раз она помолчала.

Потом очень тихо ответила:

— Боюсь, что вы оба окажетесь достаточно смелыми для правды и недостаточно смелыми для того, что за ней последует.

И после этих слов я уже не нашла, что сказать.

Потому что это звучало как приговор, слишком похожий на будущее.

Кайден первым разорвал тишину:

— Нам нужно к Эдриану.

Голос вернулся. Собранный. Почти нормальный.

Я была благодарна ему за это больше, чем хотела бы.

Агнес кивнула.

— Идите. И вот еще что.

Мы оба посмотрели на нее.

— Не врите друг другу о том, что это все еще просто долг. Контур уже сорван. Теперь ложь будет убивать вас быстрее старой магии.

После этого разговора оставаться в ее комнате стало невозможно.

Мы вышли молча.

И в коридоре, где уже снова было только каменное эхо шагов и редкие слуги у стен, молчание между нами стало почти материальным.

Я шла быстро. Он — рядом.

Не касаясь.

И это было хуже прикосновения.

Потому что каждый из нас слишком хорошо знал: то, о чем сказала Агнес, уже не развидеть. Не вернуть под вежливость, не спрятать под приказ, не утопить в колкостях окончательно.

Шаг в бездну уже сделан.

Пока только мысленно.

Но разве это легче?

На повороте галереи он вдруг остановился.

Я тоже.

— Что? — спросила, не глядя.

— Посмотри на меня.

— Нет.

— Эвелина.

— Не сейчас.

— Именно сейчас.

Я почти рассмеялась от злости и бессилия.

— Вы издеваетесь? У нас каждый второй разговор так начинается.

— Потому что ты все время пытаешься уйти до того, как услышишь главное.

Я резко повернула голову.

— А вы все время думаете, что главное обязательно должно звучать с вашей стороны.

На секунду в его лице мелькнуло что-то острое.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда ты первая.

Проклятье.

Вот это было нечестно.

Совсем.

Я смотрела на него в упор и не знала, ударить ли, уйти ли, сказать ли правду, от которой нам обоим станет еще хуже.

И в итоге выбрала полуправду. Как обычно люди делают, когда настоящая честность уже почти невыносима.

— Я не хочу быть вашей новой формой долга, — сказала тихо.

Он ответил сразу.

Слишком сразу.

— А я не хочу, чтобы ты ею была.

Сердце дернулось.

Но я уже не могла остановиться.

— И не хочу однажды понять, что вы спасали меня не потому, что так правильно, а потому что иначе вам бы пришлось потерять еще кого-то и жить с этим.

Он шагнул ближе.

На этот раз без игры.

Без опасной медленности.

Просто ближе.

— Ты правда думаешь, что я все еще не различаю эти вещи?

— Я думаю, — выдохнула я, — что вы слишком долго жили так, чтобы самому себе не позволять различать.

Тишина.

Метка слабо, глубоко, почти болезненно пульсировала.

Потому что опять — попала.

Он опустил взгляд на секунду.

Потом снова поднял.

И в его глазах уже не было ни лорда, ни защитника дома, ни чудовища, ни привычной железной воли.

Только мужчина, который, кажется, устал прятать именно это.

— Тогда слушай, — сказал он очень тихо. — Если бы дело было только в долге, я бы оставил тебя в покоях и строил защиту вокруг. Если бы дело было только в вине, я бы не позволил тебе войти в круг, а силой вытащил бы обратно. Если бы дело было только в желании что-то исправить, я бы не отдал тебе медальон, книгу и все остальное, что делает тебя опаснее для меня самого.

Я не дышала.

Вообще.

Он сделал еще полшага ближе.

Теперь между нами почти не осталось воздуха.

— И если бы дело было только в старом страхе потери, — продолжил он, — я бы не смотрел на тебя так, как ты боишься.

Вот оно.

Сказано.

Не “любовь”.

Не “чувства”.

Не красивые признания.

Хуже.

Честнее.

Потому что именно этого я и боялась больше всего — не слова, а того, как он действительно смотрит.

Метка полыхнула.

Я почувствовала его вину за отца, за мать, за алтарь, за дом — и рядом с ней то, что уже нельзя было назвать ничем, кроме темного, тяжелого, невозможного притяжения ко мне.

Настоящего.

Без удобной лжи про долг.

Без спасительной ширмы.

И меня это пробило сильнее, чем нужно.

Сильнее, чем можно было выдержать спокойно.

Поэтому я сделала то, что умею лучше всего, когда слишком страшно.

Укусила.

— Прекрасно, — сказала я хрипловато. — И что теперь? Предлагаете мне красиво шагнуть в бездну вместе с вами и посмотреть, что останется живым?

Он не отступил.

Не обиделся.

Только посмотрел так, будто уже и сам сто раз задал себе тот же вопрос.

— Нет, — сказал он. — Я предлагаю тебе не врать, будто ты стоишь на краю одна.

Проклятье.

Вот это уже было почти невозможно выдержать.

Потому что правда.

Потому что я действительно давно уже стояла там не одна.

Потому что после той ночи, после круга, после Агнес и всей этой кошмарной правды между нами больше не осталось безопасной дистанции.

И потому что часть меня уже перестала хотеть ее обратно.

Я резко закрыла глаза на секунду.

Потом открыла.

И тихо, почти устало спросила:

— А если я все-таки шагну?

Он ответил так же тихо:

— Тогда я пойду следом.

Вот.

Именно это и было бездной.

Не страсть. Не поцелуй. Не метка.

Это.

Когда двое уже понимают цену шага и все равно не отворачиваются.

Я стояла и смотрела на него, пока где-то внизу дома звенела посуда, скрипели двери, шагали люди. Жизнь продолжалась. Дом делал вид, что остается тем же.

А мы — нет.

Мы уже не были теми, кто впервые спорил у двери северной галереи.

Не были мужем и женой по принуждению, которые только и умеют ранить друг друга словами.

Не были жертвой и спасителем.

Не были даже просто связанными меткой.

Мы стояли на краю и уже оба знали, что отступить по-настоящему больше не получится.

— Тогда, — сказала я почти шепотом, — это и правда бездна.

Уголок его рта дрогнул.

Не в улыбке.

В чем-то темнее и теплее одновременно.

— Да.

Потом он все же отступил.

Совсем чуть-чуть.

Давая мне пространство.

И за это я была благодарна сильнее, чем хотела бы.

Потому что еще секунда, и либо я бы поцеловала его снова, либо сказала что-то такое, после чего нам обоим пришлось бы жить уже в другой реальности.

А другой реальности сейчас было и так слишком много.

— Идем к Эдриану, — сказала я наконец.

— Да.

— И, пожалуйста, — добавила, делая шаг мимо него по галерее, — без новых признаний до вечера. Мне надо хотя бы пару часов побыть в иллюзии, что я еще управляю собственной головой.

Он пошел рядом.

Слишком близко.

Но уже не касаясь.

— Попробую, — сказал спокойно.

— Ложь.

— Возможно.

— Невыносимый.

— Уже было.

И я, против воли, все-таки усмехнулась.

Потому что после такой правды нам обоим нужна была хотя бы эта тонкая, язвительная нитка привычного.

Потому что без нее бездна была бы уже слишком открытой.