Попаданка. Замуж по принуждению

Глава 33. Слишком поздно отступать

Медальон лежал у меня на ладони тяжелее, чем должен был.

Старый металл, потемневший от времени. Тонкая работа. Женщина с мягкими светлыми глазами на миниатюре. Младенец на ее руках. Мать Кайдена. Его брат. Его прошлое. Его дом. Его кровь.

И теперь — в моих пальцах.

Я медленно подняла взгляд на него.

— Вы уверены?

Он стоял в дверях, одной рукой опираясь о косяк, будто и сам еще не до конца понимает, что действительно это делает. Отдает. Не объясняет, не показывает издалека, не оставляет в сейфе как очередную семейную святыню. Просто отдает мне.

— Нет, — сказал он честно.

Я невольно выдохнула почти смешком.

— А звучало красиво.

— Я не про красоту.

— Я заметила.

Тишина между нами стала мягче, чем обычно.

Не легче.

Не безопаснее.

Просто мягче.

После той ночи слишком многое перестало быть острым только с одной стороны. Мы больше не умели разговаривать так, будто под каждым словом не лежит еще три скрытых.

Я провела большим пальцем по краю медальона.

— Что в нем такого, кроме очевидного?

Кайден помедлил.

Потом вошел в мою комнату на шаг дальше. Не близко. Но уже внутри, а не на границе.

— Это не просто вещь матери, — сказал он. — Это единственное, что осталось у меня до той части дома. До контуров. До отца после его смерти. До того, как брат ушел.

Я слушала молча.

— Она спрятала его не для меня, — продолжил он. — Для Эдриана. Он был старшим. Наследником. Тем, кого готовили. Но почему-то медальон оказался в старой комнате. Не в наших детских вещах. Не в семейном сейфе. Значит, мать тоже что-то поняла раньше, чем должна была. И спрятала это туда, где потом могла найти женщина из круга.

Я опустила взгляд на миниатюру снова.

Женщина с младенцем.

Тогда я не до конца понимала, почему от этого изображения меня пробирает холодом. Теперь понимала.

Она, возможно, тоже жила внутри схемы. Понимала больше, чем могла сказать. И пыталась оставить след.

Как Эвелина.

Как другие до нее.

Женщины в этом доме все время делали одно и то же: оставляли нити тем, кто придет после.

Мужчины строили системы.

Женщины оставляли выходы.

— Вы думаете, ваша мать тоже пыталась это сломать? — спросила я тихо.

Он посмотрел на медальон в моей руке.

— Думаю, она пыталась хотя бы предупредить.

Проклятье.

Это было слишком похоже на правду.

Я закрыла медальон и сжала его в ладони.

— Тогда почему именно мне?

Он поднял глаза.

И вот тут в комнате опять стало чуть теснее.

Потому что вопрос был не только о медальоне.

Обо всем.

Почему книга — мне.

Почему правда — мне.

Почему чудовище — мне.

Почему он вообще больше не пытается держать меня в стороне.

Кайден ответил не сразу.

— Потому что отступать уже поздно, — сказал он.

Я медленно кивнула.

— Честно.

— Да.

— Ужасно.

— Тоже да.

Я прислонилась плечом к столбику кровати.

— А если я не хочу эту часть вашего прошлого?

— Тогда верни медальон.

Я посмотрела на него.

Он сказал это спокойно. Без нажима. Без скрытой ловушки.

Просто дал возможность отказаться.

И именно поэтому отказаться стало невозможно.

Потому что после всего, через что мы уже прошли, это был уже не просто предмет. Это был кусок доверия, который он отдал добровольно.

А я слишком хорошо понимала цену таких вещей для него.

— Нет, — сказала я.

Он чуть склонил голову.

— Значит, хочешь.

— Значит, беру. Не надо приписывать мне красивые мотивации.

Уголок его рта дрогнул.

— Как скажешь.

Проклятье. Даже его почти-улыбки теперь били не туда, куда я хотела бы.

Я положила медальон на стол рядом со шкатулкой Эвелины. Две чужие женские истории, две нити, две жизни, которые теперь странным образом сходились у меня в комнате.

— После той ночи, — сказала я, не оборачиваясь, — вы начали отдавать мне слишком много.

— Нет, — ответил он. — Только то, что и так уже держишь.

Я все-таки повернулась.

— Это что сейчас было? Почти что-то умное?

— Не привыкай.

— Слишком поздно.

Мы оба замолчали.

Оба услышали это.

Я — что сказала вслух.

Он — как это прозвучало.

Слишком поздно.

Да.

Именно так.

Слишком поздно отступать от разговора. От правды. От разрыва контура. От него. От себя в этой истории.

Кайден медленно выдохнул.

— Я пришел не только за этим.

— Ну конечно.

— Не начинай.

— Тогда говорите.

Он провел ладонью по шее — знакомый жест, когда что-то дается ему хуже, чем он хотел бы показать.

— Эдриан утром уходит в нижние архивы. Хочет проверить старые записи матери.

— И?

— И я хочу, чтобы ты в это время не оставалась одна.

Я уставилась на него.

— Вы сейчас серьезно?

— Да.

— После всего вы все еще думаете, что я соглашусь на “сиди в комнате и жди”?

— Нет.

— Вот именно.

— Поэтому предлагаю другое.

Я прищурилась.

— Что?

— Идешь со мной.

Вот тут я действительно не ожидала.

— Куда?

— К человеку, который, возможно, знает о матери больше нас всех.

Я выпрямилась.

— Кто?

— Агнес.

Интересно.

Очень.

— Вы думаете, она заговорит?

— Нет.

— Тогда зачем идти?

— Потому что после разрыва контура и смерти Мирей ей станет сложнее молчать как раньше.

Я подошла на шаг ближе.

— Вы все-таки начали понимать, что со мной лучше ходить не вокруг, а прямо.

— Не обольщайся. Это временно.

— Лжец.

Он не стал спорить.

Только смотрел.

Слишком внимательно.

И снова я почувствовала это странное, почти опасное смещение между нами. Уже не вспышка после поцелуя. Не голая близость после боя. Что-то другое. Тише. Глубже. Как будто после общей ночи у огня, подземелья, круга и шва разрыва само пространство вокруг нас признало: теперь мы связаны не только ритуалом.

И это было хуже любой страсти.

Потому что страсть можно отрицать.

Такое — нет.

— Вам надо спать, — сказала я резко, чтобы разбить момент.

— Тебе тоже.

— Не переводите.

— И не думал.

— Ложь.

— Возможно.

— Опять это “возможно”.

— Ты все еще здесь, значит, работает.

Я скрипнула зубами.

— Когда-нибудь я вас правда ударю.

— Жду.

— И вы так спокойно это говорите, будто вам мало сегодняшнего.

— Сегодня били не ты.

Проклятье.

Я не удержалась и все же усмехнулась.

Коротко.

Против воли.

Он увидел.

Конечно.

И в его лице на секунду появилось то, что я теперь начинала замечать слишком часто: почти облегчение, когда у меня получается не только злиться рядом с ним.

Это было неправильно.

Очень.

Поэтому я тут же отвернулась к столу и взяла медальон снова — просто чтобы занять руки.

— Хорошо. Завтра Агнес. Потом архивы. Потом что-нибудь еще ужасное?

— Практически наверняка.

— Чудесно.

— Ты хотела честно.

— Не до такой же степени.

Он шагнул назад, к двери.

— Поспи хоть немного.

Я подняла глаза.

— А вы?

— Попробую.

— Ложь.

— На этот раз — да.

Я смотрела, как он стоит у внутренней двери, уже почти в своей комнате, и вдруг очень ясно поняла: вот он сейчас уйдет, а я останусь не просто с медальоном на ладони.

С тем, что после той ночи стало нельзя развидеть.

Его страшная тайна.

Его вина.

Его право защищать.

Мой выбор выйти через него.

Наша новая связь.

И то, что мы оба все еще делаем вид, будто это можно держать в рамках почти делового союза.

Слишком поздно.

Да.

Но сказать это вслух я все равно не смогла.

Поэтому произнесла другое:

— Кайден.

Он остановился.

— Что?

Я помедлила.

Потом все же сказала:

— Сегодня… в круге… я не пожалела.

Тишина.

Такая, что я услышала, как за стеной потрескивает почти потухший уголь.

Его лицо изменилось совсем чуть-чуть.

Но я увидела.

И этого хватило.

— Я тоже, — ответил он очень тихо.

Вот и все.

Это было страшнее признания.

Потому что в этих трех словах не было ни одного лишнего.

Ни обещания.

Ни оправдания.

Ни попытки спрятать смысл.

Только правда.

После которой отступать стало еще позднее.

Он ушел к себе.

Дверь осталась приоткрытой.

Я не стала запирать.

Не потому, что хотела, чтобы он вернулся.

Потому что после всего этого запертая дверь выглядела бы уже почти смешно.

Я легла, не раздеваясь полностью, медальон оставила на столике у кровати.

Смотрела на него долго.

Потом закрыла глаза.

И почти сразу услышала — уже не через метку, не через видение, не как приказ.

Тихую, усталую мысль, словно всплывшую со дна собственной головы:

слишком поздно отступать — не всегда плохо.

Иногда это просто значит, что пора идти до конца.

Я не знала, моя это мысль или чья-то еще.

Но впервые не стала разбирать.

Потому что была согласна.