Попаданка. Замуж по принуждению

Глава 34. Тайна леди Агнес

Утро началось с тишины.

Не мирной.

Не той, в которой можно повернуться на другой бок и досмотреть сон.

Нет.

Это была тишина дома после удара — когда стены уже знают больше, чем произнесено вслух, а люди двигаются мягче обычного, будто стараются не разбудить то, что еще может рвануть под полом.

Я проснулась раньше, чем Лисса постучала в дверь.

Медальон все еще лежал на столике у кровати. В сером утреннем свете металл казался почти черным. Я взяла его в руку и несколько секунд просто сидела, глядя на миниатюру внутри.

Женщина с мягкими глазами.

Младенец на руках.

Мать, которая, возможно, поняла правду слишком поздно.

И все равно успела оставить хоть что-то.

Как Эвелина.

Как те, кого я даже не знала по именам.

Я закрыла медальон и спрятала его в карман платья прежде, чем вошла Лисса.

— Доброе утро, леди.

— Сомнительно, но допустим.

Она, как всегда, сделала вид, что не замечает ни темных кругов у меня под глазами, ни того, что я спала в полусобранной одежде, ни внутренней двери, оставшейся незапертой.

Умная девочка.

— Милорд уже ждет, — сказала она. — И… леди Агнес тоже не завтракала в своих комнатах.

— Какая многозначительная новость.

Лисса чуть замялась.

— Она выглядит… напряженной.

— После вчерашнего весь дом выглядит как человек с ножом под ребрами.

— Да, леди.

Когда я спустилась в малую столовую, Кайден уже был там. Один. Черный, собранный, слишком прямой для человека, который ночью едва держался на ногах. Но я теперь умела видеть глубже внешнего. По тому, как он экономил движения. По тому, как чашка в его руке стояла слишком неподвижно — потому что любое лишнее движение тянуло болью бок. По тому, как метка сразу дала мне ровное, усталое знание: да, ему хреново, но он все равно будет делать вид, что способен двигать мирами.

Ненавижу.

— Вы, я смотрю, решили умереть не от контура, а от упрямства, — сказала я, садясь напротив.

— Доброе утро.

— Не уходите от темы.

— Тогда да. Решил умереть красиво.

— С вашими талантами это будет скорее раздражающе.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Уже лучше.

— Не обольщайтесь.

— Поздно.

Я закатила глаза.

Конечно.

У нас уже выработался собственный больной язык после той ночи — колкости, под которыми пряталось слишком многое, чтобы говорить прямо.

— Где Эдриан? — спросила я, наливая чай.

— Внизу. С Рейнаром. Проверяют старые записи из нижней кладовой архива.

— А вы меня, значит, не пустили.

— Значит, сдержал обещание не оставлять одну.

Я подняла взгляд.

Он смотрел спокойно.

Слишком спокойно.

И от этого простого напоминания опять стало теснее в груди.

Проклятье.

— Хорошо, — сказала я резче, чем собиралась. — Тогда идем к Агнес.

Он кивнул.

— Да.

— И вы уверены, что она заговорит?

— Нет.

— Прекрасно. Просто обожаю ваши планы, основанные на отсутствии уверенности.

— Других сейчас нет.

— Это уже почти семейный девиз.

Он не ответил.

Только чуть наклонил голову, будто признавал удар справедливым.

После завтрака мы пошли в восточное крыло. То самое, где все было строже, тише и холоднее. Здесь даже воздух звучал иначе — не шепотом слуг, а старым достоинством, давно перешедшим в привычку молчать.

Комнаты Агнес находились в конце длинной галереи с высокими окнами. У ее двери уже стояла служанка, бледная и явно мечтающая оказаться где угодно, только не между леди Агнес и милордом в один и тот же час.

— Милорд. Леди, — она присела так низко, будто надеялась стать меньше. — Леди Агнес у себя.

— Открой, — сказал Кайден.

Служанка поспешно распахнула дверь и исчезла быстрее, чем я успела вдохнуть.

Мы вошли.

Комнаты Агнес были… ею.

Не роскошные. Не мягкие. Без единой лишней детали. Серебристо-серые стены, темное дерево, высокий шкаф, узкий письменный стол, камин, кресло с прямой спинкой, тяжелые шторы. Все на своих местах. Все подчинено порядку.

Сама Агнес стояла у окна.

Спина прямая, руки сложены перед собой. На ней было темно-синее платье с высоким воротом. Волосы убраны так безупречно, будто ночь не приносила в этот дом ни пожаров, ни крови, ни сорванных контуров.

Но я заметила.

Пальцы ее были сжаты слишком сильно.

— Вы пришли рано, — сказала она, не оборачиваясь.

— Поздно, — спокойно ответил Кайден. — Нам давно следовало поговорить.

Только после этого она повернулась.

И сразу посмотрела не на него.

На меня.

Взгляд скользнул по моему лицу, задержался на запястье под рукавом, потом вернулся к глазам.

Я не отвела.

Слишком поздно играть в молчаливую послушную леди.

— Значит, все-таки дошли до старой комнаты, — сказала она тихо.

Вот так.

Прямо.

Ни удивления. Ни “я не понимаю, о чем вы”.

Значит, действительно знала.

— Вы знали про молитвенник, — сказала я.

Агнес выдержала паузу.

— Да.

— И молчали.

— Да.

— Какая поразительная преданность традиции в этом доме.

Кайден не дал разговору уйти в колкости.

— Почему?

Она посмотрела на него спокойно. Почти устало.

— Потому что если бы ты нашел это раньше, то спустился бы вниз раньше. А тогда ты бы был один.

Тишина повисла сразу.

Я медленно перевела взгляд на него.

Потом обратно на нее.

— То есть вы… ждали меня? — спросила я.

Агнес почти усмехнулась. Почти.

— Не вас лично. Ту, кто все-таки не даст ему снова пойти туда одному.

Слова ударили неожиданно глубоко.

Потому что да.

Это было правдой.

И оттого становилось только больнее.

Кайден стоял неподвижно.

Но метка все равно передала мне то, как внутри у него дернулось что-то старое. Не злость. Воспоминание. И, кажется, неприятное.

— Вы знали про мать, — сказал он.

Теперь в голосе у него появилась сталь.

Не громкая.

Та, от которой в комнате будто сразу становится холоднее.

Агнес не отвернулась.

— Да.

— Вы знали, что она поняла про наследника крови.

— Да.

— И не сказали ни мне, ни Эдриану.

Вот тут на ее лице впервые что-то изменилось по-настоящему.

Трещина.

Маленькая.

Но я увидела.

— Потому что она сама просила молчать, — произнесла Агнес. — До тех пор, пока не станет ясно, кто из вас доживет до настоящего выбора.

У меня по коже прошел холод.

— Это что вообще значит? — спросила я.

Агнес наконец подошла ближе. Медленно. Не как хищник. Как человек, который слишком долго несет одно и то же знание и уже устал выбирать, кому больнее его отдать.

— Ваша мать, — сказала она, глядя на Кайдена, — не верила, что корона хочет удерживать проход. Она поняла это раньше, чем доказательства стали явными. Поняла и то, что ваши отец и совет никогда не позволят ей действовать открыто. Тогда она сделала единственное, что могла.

— Спрятала медальон? — спросила я.

— Не только. Она начала собирать нити. Передавать их дальше. Через женщин.

Я медленно выдохнула.

Конечно.

Вот почему все это и существовало.

Не случайные записки.

Не отдельные женские истерики, как, наверняка, называли бы это мужчины совета.

Сеть.

Женская сеть молчаливого сопротивления.

— Значит, первая жена, Эвелина, другие до нее… — начала я.

Агнес кивнула.

— Не все. Но некоторые. Те, кто понимали достаточно, чтобы захотеть не просто выжить, а испортить систему изнутри.

— И вы были одной из них, — сказал Кайден.

Не вопрос.

Факт.

Она посмотрела на него слишком спокойно.

— Да.

Вот и все.

Тишина в комнате стала другой.

Потому что это меняло Агнес сразу. Не просто холодная вдова дяди. Не просто хранительница приличий. Не просто женщина, которая умеет смотреть как ножом.

Она была внутри сопротивления.

Все эти годы.

— Тогда почему вы не сказали сразу? — спросила я. — Мне. Ему. Хоть кому-то.

Агнес перевела взгляд на меня.

— Потому что слишком много женщин уже умерли, решив, что говорить правду мужчинам рода Вальтер — то же самое, что передать ее в надежные руки.

Удар пришелся четко.

Даже я почувствовала, как в Кайдене это отозвалось.

Не вслух.

Через метку.

Жестко. Горько. И с той самой виной, которую он всегда носил как внутренний клинок.

— Но вы все же ждали, когда он найдет книгу, — сказал он.

— Нет. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я ждала, когда он найдет ее не один.

И снова.

Опять эта правда.

Я чувствовала, как воздух становится все теснее от того, насколько точно женщины этого дома давно уже понимали то, до чего мужчины доходили только через боль и потерю.

— Вы знали, что Эвелину убьют? — спросила я тихо.

На этот раз Агнес ответила не сразу.

Очень не сразу.

И уже по этой паузе я поняла: да. Не все детали, но достаточно.

— Я знала, что ее ведут к смерти, — сказала она наконец. — Но не знала, когда именно они решат ускорить.

— “Они” — это кто? — спросил Кайден.

— Совет при короне. Несколько старых домов. Люди, которые не сидят за одним столом официально, но думают одинаково.

— Ардены?

Агнес чуть скривилась.

— Да. Но не только. Ардены всегда хотели больше влияния на схему, чем им позволяли. Потому и вцепились в Селену как в будущую связующую фигуру.

— А Селена знала? — спросила я.

— Частично. Ей давали фрагменты правды ровно настолько, чтобы она считала, будто играет главную роль. Умная девочка, но слишком гордая, чтобы заметить, как сама стала инструментом.

Я невольно вспомнила ее лицо после смерти Илии.

Не торжество.

Злость.

Да. Похоже на правду.

— А что насчет вашей роли? — спросила я. — Вы были внутри сопротивления. Хорошо. Но почему тогда позволили мне дойти до алтаря?

Агнес посмотрела на меня очень внимательно.

— Потому что к алтарю шли уже не вы, — сказала она.

У меня внутри все замерло.

— Что?

— Я не сразу поняла, — продолжила она. — Но в храме это стало ясно. Ваша осанка. Взгляд. Голос. То, как вы смотрели на него. Не как жертва, которую ведут, а как человек, который уже ищет выход. И я решила не вмешиваться.

Я не знала, что сказать.

Кайден тоже молчал.

Потому что, кажется, для него это тоже было новым.

— Вы решили рискнуть мной? — спросила я наконец.

Агнес покачала головой.

— Нет. Я решила рискнуть схемой.

Проклятье.

Вот это был ответ.

Жестокий. Честный. Почти восхитительно страшный в своей прямоте.

Я смотрела на нее и понимала, почему этот дом выжил так долго не только за счет мужчин, которые держали власть, но и за счет таких женщин, как она.

Холодных.

Точных.

Готовых идти на страшные ставки, если другого хода нет.

— И теперь? — тихо спросил Кайден. — Что вы хотите делать теперь?

Агнес перевела взгляд на него.

И в этот момент я впервые увидела в ее лице не просто холод, а что-то похожее на усталую, очень сдержанную нежность. Не женскую. Не мягкую. Так смотрят на человека, которого слишком давно знают сломанным, чтобы надеяться быстро исправить.

— Теперь, — сказала она, — вы оба перестаете делать одно и то же.

Мы с ним одновременно посмотрели на нее.

— Что именно? — спросила я.

— Он перестает думать, что может удержать все сам. А вы — что можете выжить, только если спорите с ним в каждом втором вдохе.

Я уставилась.

— Простите?

Уголок ее губ дрогнул.

— Не делайте вид, будто не понимаете.

— Я как раз очень даже понимаю, — сухо сказал Кайден.

— Тогда это редкий прогресс.

Я едва не фыркнула.

Даже Агнес туда же.

Прекрасно.

Дом окончательно решил разобрать нас по костям.

— Вы не сказали самого важного, — произнес Кайден уже жестче. — Мать умерла из-за разрыва Эдриана?

Тишина.

Очень долгая.

И по тому, как Агнес опустила взгляд на секунду, я уже знала: ответ будет хуже, чем он думает.

— Нет, — сказала она.

Кайден не шелохнулся.

Вообще.

Только метка обожгла меня его реакцией так резко, что мне самой стало трудно вдохнуть.

— Что?

Одно слово.

И от него в комнате стало по-настоящему холодно.

Агнес подняла глаза.

— Не из-за самого разрыва. Ее убили позже.

У меня по спине прошел лед.

— Кто? — выдохнула я.

Ответ пришел тихо.

Но ударил сильнее крика.

— Ваш отец приказал это сделать.

Мир остановился.

Просто остановился.

Кайден не двигался.

Не говорил.

Не моргал.

И только через метку меня накрыло его состоянием так, что я сама едва удержалась на ногах.

Нет.

Не ярость.

Глубже.

Обвал.

Тот момент, когда внутри человека что-то рушится не шумно, а окончательно.

— Ложь, — сказал он.

Но без силы.

Без привычной стали.

Почти пусто.

Агнес покачала головой.

— Нет. Она угрожала открыть все раньше времени. Забрать вас обоих и уйти. Он велел сделать вид, будто это последствия разрыва печати, чтобы вы навсегда возненавидели решение брата и не попытались идти тем же путем.

У меня в ушах зашумело.

Вот она.

Тайна Агнес.

Не только участие в женской сети.

Не только знание.

Она все это время несла в себе правду, из-за которой вся жизнь двух братьев была построена на лжи.

Кайден очень медленно сделал шаг назад.

Потом еще один.

Будто в комнате вдруг стало не на что опереться.

Я шагнула к нему первой.

Не думая.

Рука сама нашла его запястье.

Он вздрогнул, как от удара током, и перевел на меня взгляд.

Темный.

Пустой.

Слишком живой одновременно.

— Кайден…

Он резко отвернулся.

Как будто само имя сейчас было невыносимо.

А я через метку чувствовала уже не просто боль.

Раскол.

Брат не виноват.

Мать не умерла из-за разрыва.

Отец убил.

Весь его выбор остаться и “удерживать” вырос из подложенной лжи.

Вся его страшная, упрямая жизнь хранителя стояла на фундаменте, который только что исчез.

Ох, Господи.

Я посмотрела на Агнес.

— Почему сейчас?

Ее лицо стало опять почти неподвижным.

— Потому что после разрыва контура у него больше нет права жить с удобной ложью. И потому что завтра может быть поздно.

Справедливо.

Жестоко.

Необходимо.

Я начинала ненавидеть это слово почти так же сильно, как все они любили им прикрываться.

Кайден вдруг выдернул руку из моей.

Не грубо.

Но резко.

И шагнул к двери.

— Куда вы? — спросила я сразу.

— Вон, — сказал он не оборачиваясь.

Я застыла.

— Что?

— Оставь меня.

Нет.

О нет.

Я слишком хорошо уже понимала этот его тон.

Не просьба.

Не приказ.

Хуже.

Тот момент, когда он действительно на грани и отталкивает раньше, чем кто-то увидит, насколько глубоко задело.

А после такой правды отпускать его одного было почти то же самое, что отдать обратно дому.

— Нет, — сказала я.

Он повернулся.

И вот теперь я увидела настоящее.

Без маски.

Без лорда.

Без чудовища даже.

Просто мужчину, у которого только что отняли половину жизни и сказали, что вторая половина была построена на лжи.

— Эвелина, — произнес он очень тихо. — Не сейчас.

Я сделала шаг вперед.

— Именно сейчас.

Агнес молча отвела взгляд к окну. Дала нам пространство. Впервые. Наверное, поняла, что дальше это уже не ее разговор.

— Вы не пойдете один, — сказала я уже тише.

— Ты не понимаешь.

— Да хватит мне это повторять!

Слова вылетели слишком резко. Слишком больно. Но отступать было поздно.

— Хватит! Я не понимала в начале. Не понимала в храме. Не понимала в первые дни в этом доме. Но сейчас — понимаю достаточно, чтобы видеть: если вы сейчас уйдете один, вы сделаете что-то такое, о чем потом не сможете вернуться.

Он смотрел так, будто хотел одновременно встряхнуть меня и прижать к стене молчанием.

— Что именно, по-твоему? — спросил низко.

— Не знаю. И знать не хочу. Но вы сейчас слишком похожи на человека, которому дали причину уничтожить полмира и не чувствовать за это вины.

Тишина.

А потом метка вспыхнула.

Потому что я попала.

Слишком точно.

Он выдохнул резко, почти зло, и шагнул ко мне вплотную.

— И что ты предлагаешь? — спросил хрипло. — Сидеть здесь и разбирать, как именно мой отец убил мать? Как именно из меня сделали сторожевого пса на его лжи? Как именно я все эти годы держал тебя в доме, потому что верил в ту же дрянь?

Я не отступила.

Хотя должна была.

Наверное.

Но не отступила.

— Да, — сказала тихо. — Хотя бы не делать вид, что это вас не сломало.

Вот тут он замолчал.

Потому что да.

Это сломало.

Прямо сейчас. При мне. Перед Агнес. Перед всем домом, которого тут даже не было.

Я подняла руку и, уже не думая, коснулась его щеки.

Не как раньше.

Не в желании успокоить боль.

Просто чтобы вернуть в реальность.

Он закрыл глаза на долю секунды.

И этого хватило, чтобы я поняла: да, держится на последней нитке.

— Вы не обязаны выдерживать это красиво, — сказала я почти шепотом.

Он открыл глаза.

И в них было столько всего сразу — злость, вина, пустота, живая рана, и еще что-то слишком человеческое от того, что именно я стою сейчас так близко и вижу все это.

— Ты очень не вовремя стала опасной, — произнес он глухо.

Я моргнула.

— Что?

Уголок его рта дрогнул.

Страшно.

Почти без улыбки.

— Потому что теперь, когда ты говоришь такие вещи, я уже не могу притворяться, что тебе лучше держаться подальше.

Сердце снова предало меня.

Совсем не вовремя.

Совсем.

Позади нас Агнес очень тихо сказала:

— Вот именно это я и имела в виду.

Мы оба повернулись к ней.

Она стояла у окна все такая же прямая, но теперь в ее лице было нечто совсем новое — не холод. Не резкость. Усталое, почти мрачное удовлетворение человека, который слишком долго наблюдал одну и ту же трагедию и наконец увидел, что кто-то в ней начал говорить не по сценарию.

— Тайна, о которой вы пришли спрашивать, — произнесла она спокойно, — не только в том, что ваш отец убил мать. А в том, что с тех пор все в этом доме пытались жить так, будто любовь всегда слабее долга. И вот это, возможно, и было самой удобной ложью для контура.

Никто не ответил.

Потому что ответ уже был в комнате.

Между мной и Кайденом.

Слишком близко.

Слишком поздно.