Попаданка. Замуж по принуждению

Глава 38. Когда больше нельзя скрывать

Поднимались мы наверх медленнее, чем спускались.

Не только потому, что все трое были выжаты до предела.

Потому что под домом действительно что-то закончилось.

Это ощущалось почти физически. Воздух в коридорах стал другим. Камень больше не гудел под ногами. Метка на запястье не рвалась огнем, не тянула вниз, не билась в панике. Она стала тихой.

Не исчезла.

Нет.

Но впервые с того дня, как я очнулась в чужом теле, перестала быть криком.

Теперь это был шов.

Глубокий. Живой. Опасный. Но молчащий.

Шов разрыва.

Проклятое название все-таки оказалось точным.

Эдриан шел впереди, иногда касаясь стены, будто проверял, не дрожит ли камень снова. Кайден держался рядом со мной, уже не закрывая собой, но и не отпуская далеко ни на шаг. Один раз я споткнулась на лестнице, и он тут же подхватил меня под локоть.

Слишком быстро.

Слишком привычно.

Слишком… по-настоящему.

Я выпрямилась сразу.

— Я могу идти сама.

— Я вижу.

— Тогда не делайте вид, будто без вас я рассыплюсь.

— Я и не делаю.

— Ложь.

— Возможно.

Эдриан, не оборачиваясь, пробормотал:

— Боги, хоть что-то в мире осталось стабильным.

Я бы ответила, если бы были силы.

Но сил хватило только на то, чтобы закатить глаза в его затылок.

Когда мы выбрались в верхний коридор, нас уже ждал Рейнар.

И впервые за все время я увидела, как у него дрогнуло лицо. Совсем чуть-чуть. Но дрогнуло.

Он сразу перевел взгляд на нас троих. На копоть. На кровь. На то, что мы вообще вернулись.

— Милорд?

Эдриан ответил раньше:

— Камень мертв.

Тишина.

Рейнар медленно выдохнул.

— Тогда… все?

Кайден покачал головой.

— Нет. Но главное — да.

Это был, пожалуй, самый честный ответ из возможных.

Главное умерло.

Последствия — нет.

И я чувствовала их уже сейчас. Не в доме. В нас.

Рейнар кивнул один раз.

Потом посмотрел на меня.

— Леди.

И в этом коротком обращении было больше уважения, чем за все время нашего знакомства.

Я слишком устала, чтобы иронизировать.

Только коротко кивнула в ответ.

— Селена? — спросил Кайден.

— Все еще под охраной. Совет с утра требует разговора. Гости — тоже. Дом, как ни странно, стоит.

— Чудо из чудес, — пробормотала я.

Рейнар позволил себе почти невидимую тень сухой улыбки.

— Именно, леди.

Кайден распорядился быстро. Слишком быстро для человека, который сам едва держался. Это бесило. И одновременно было таким привычным, что я уже почти перестала удивляться.

— До утра никого не выпускать. Совет — в малой гостиной, под охраной. Селена — отдельно. Эдриан со мной через час. Лекаря — в библиотеку.

— Вам бы в постель, а не в библиотеку, — сказала я раньше, чем успела остановить себя.

Рейнар отвел взгляд.

Разумеется.

А Кайден посмотрел на меня так, что даже в коридоре стало теснее.

— И тебе тоже, — сказал он спокойно.

— Я не геройствовала с открытой раной под домом.

— Нет. Ты всего лишь треснула первичный камень голой волей.

— Какая мелочь.

Эдриан тихо фыркнул.

— Я, пожалуй, все же начну верить, что вы двое друг друга стоите.

— Замолчи, — одновременно сказали мы с Кайденом.

Рейнар на этот раз уже не скрывал, что ему смешно.

Очень-очень чуть-чуть.

После этого мы разошлись.

Эдриан — к себе, отмывать кровь и, скорее всего, переваривать тот факт, что не только брат, но и сама судьба дома треснула иначе, чем он ожидал.

Кайден — в библиотеку, хотя я была почти уверена: сначала он попытается устоять еще на одном разговоре, еще на одном распоряжении, еще на одной порции боли.

Я — в свои покои.

И именно там на меня наконец накрыло.

Не истерикой.

Хуже.

Пустотой после слишком сильного напряжения.

Я зашла, закрыла дверь, дошла до кровати и просто села. Потом согнулась, упершись локтями в колени, и несколько минут сидела так, слушая, как по комнате звенит тишина.

Контур мертв.

Я жива.

Он жив.

Мы выбрались.

Это должно было ощущаться облегчением.

Но пока ощущалось только как пространство после взрыва, в котором еще не осел дым.

Метка отозвалась теплой, глухой волной.

Кайден.

Не боль.

Не страх.

Усталость. Такая глубокая, что у меня самой свело лопатки.

И под ней — желание дойти до меня. Убедиться. Не словами даже. Просто фактом присутствия.

Я закрыла глаза.

— Нет, — прошептала в пустоту. — Даже не думайте.

Разумеется, это никак не помогло.

Стук во внутреннюю дверь раздался минут через десять.

Я даже не удивилась.

Сидела молча несколько секунд, надеясь, что он передумает.

Не передумал.

Стук повторился.

Спокойный. Короткий. Без приказа.

Проклятье.

Я поднялась, подошла и открыла.

Он стоял на пороге уже без камзола. Черная рубашка расстегнута у горла. Волосы чуть влажные, как будто хотя бы умылся. Лицо бледное. Усталость в глазах уже не пряталась. И еще — то самое выражение, которое я начинала ненавидеть за его честность.

Слишком много всего сразу.

— Лекарь вас все-таки не убил? — спросила я.

— Нет.

— Жаль. Был шанс закончить день без новых сложных разговоров.

Уголок его рта дрогнул.

— Можно войти?

Вот.

Вот оно.

Когда больше нельзя скрывать.

Потому что раньше он просто вошел бы. Или приказал. Или решил без меня.

А теперь — спрашивает.

И этот простой вопрос оказался страшнее почти всего.

Потому что означал: да, теперь между нами есть граница, которую можно только попросить перейти.

И да, я могу впустить. Или нет.

Я смотрела на него и понимала, что выбор уже не про двери.

Открыть — значит признать, что после камня, после круга, после всех этих слов мы больше не в той точке, где можно делать вид.

Не открыть — тоже будет ответом.

И, возможно, даже более жестоким.

— Если зайдете и начнете говорить тоном “милорд, мы должны обсудить последствия”, я вас выгоню, — сказала я.

— Не начну.

— Если скажете, что пришли только по делу, тоже выгоню.

Он помедлил.

Потом очень честно ответил:

— Я пришел не только по делу.

Черт.

Ну конечно.

Я отступила в сторону.

— Заходите.

Он вошел медленно. Не потому что слабел. Потому что и сам, кажется, понимал цену каждого движения сейчас.

Я закрыла дверь.

Комната сразу стала меньше.

Хотя мы стояли не близко.

Слишком не близко для того, как все внутри уже отзывалось на одно его присутствие.

Он остановился у камина.

Провел взглядом по комнате — кровать, стол, шкатулка, медальон, внутреннюю дверь, как будто тоже замечая, что все здесь уже не то, что было раньше.

Потом посмотрел на меня.

— Дом требует ответов, — сказал он.

— Ну наконец-то. Хоть что-то привычное.

— Совет захочет знать, что случилось внизу.

— И что вы скажете?

— Что нижний контур разрушен из-за незаконной активации Мирей и ее сети.

— Удобно.

— Правда. Но не вся.

Я кивнула.

— А Селена?

Он помолчал.

— Не знаю.

— Это звучит почти как признание человеческой ограниченности. Я даже растрогана.

Он пропустил мимо.

— Она инструмент. Но насколько сознательный — пока не понимаю.

— И вы все еще будете решать, что с ней делать?

Теперь он ответил сразу:

— Нет. Не один.

Я замерла.

Потому что да.

Вот оно.

Он действительно менялся в той части, в которой я уже почти не надеялась что-то сдвинуть.

Не быстро.

Не красиво.

Но реально.

— Повторите, — сказала я тихо.

— Не издевайся.

— Повторите.

Он выдержал паузу.

— Не один, — сказал уже чуть жестче.

Я не удержалась и все-таки усмехнулась.

— Надо же. Чудеса продолжаются.

— Не привыкай.

— Поздно.

Мы оба замолчали.

И тишина на этот раз не была мучительной.

Она была… голой.

После камня, после его слов в коридоре, после того, как он выбрал мой голос в решении, больше нельзя было скрывать главное за обсуждением совета и гостей.

Мы оба это знали.

И оба тянули.

Потому что как только заговорим по-настоящему, откатиться уже не выйдет.

— Скажи, что ты хочешь спросить, — произнес он первым.

Я моргнула.

— Что?

— Ты все время смотришь так, будто у тебя в голове пять вопросов и один из них меня убьет.

— Вас уже пытались убить сегодня. Не все сразу.

— Эвелина.

Я сдалась.

Потому что да.

Вопрос был.

Один.

Главный.

Страшный.

— Когда вы сказали, — начала я медленно, — что не выберете долг против меня… и потом у камня… и потом в коридоре… это было потому, что я удобнее для вашей новой жизни без контура? Или потому, что…

Я осеклась.

Проклятье.

Он смотрел слишком внимательно.

Слишком прямо.

— Или потому, что? — тихо повторил он.

Я стиснула пальцы.

— Потому, что это уже давно не про контур.

Вот.

Сказано.

Почти.

Дальше отступать было уже некуда.

Он не двинулся.

Вообще.

И именно это молчание вдруг заставило меня вспыхнуть.

— Если вы сейчас начнете с вашей ужасной мужской сдержанности и скажете что-нибудь вроде “это сложно”, я вас правда ударю.

Уголок его губ дрогнул.

— Это не сложно.

Ох.

Мир опять споткнулся.

— Что?

Он сделал шаг ко мне.

Только один.

Но этого хватило, чтобы метка отозвалась глубокой, ровной волной тепла.

Не страсти даже.

Чего-то сильнее.

Того, что уже не прячется.

— Это не сложно, — повторил он. — Просто поздно стало настолько, что врать уже бессмысленно.

Сердце ударило где-то слишком высоко.

Проклятье.

Проклятье.

Проклятье.

— Тогда не врите, — прошептала я.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

И впервые за все время не спрятал ничего.

Ни долг.

Ни вину.

Ни страх.

Ни то, что уже давно стало слишком большим, чтобы называть это случайностью или меткой.

— Я выбрал тебя раньше, чем позволил себе это понять, — сказал он тихо. — Не в круге. Не у камня. Раньше. И именно поэтому так долго пытался спрятать это под тем, что мог себе объяснить.

Я не дышала.

Вообще.

Потому что все.

Потому что вот теперь уже не осталось ни одной удобной двери назад.

— И я, — продолжил он, — не знаю, что из этого получится после дома, совета, Селены, Эдриана и всего, что мы еще не разгребли. Но точно знаю, что если снова сделаю вид, будто это только долг, то стану лжецом ничем не лучше тех, кто строил весь этот кошмар.

Вот.

Именно так.

Не красиво.

Не идеально.

Не обещанием счастливого будущего.

Правдой.

Грубой. Усталой. Настоящей.

И именно поэтому она вошла в меня глубже, чем любое признание могло бы.

Я не заметила, как подошла ближе сама.

Совсем немного.

Но уже достаточно, чтобы он увидел: я не бегу.

Не защищаюсь словами.

Не кусаю первой.

Когда больше нельзя скрывать — остаются только шаги.

— А я, — сказала тихо, — боюсь этого все так же сильно.

Он кивнул.

— Я знаю.

— И все еще не уверена, где в этом выбор, а где новая клетка.

— Тоже знаю.

— И все равно стою здесь.

Он посмотрел на меня так, будто это было самой страшной и самой дорогой правдой вечера.

— Тоже знаю.

И именно после третьего “тоже знаю” я поняла, что больше не хочу ни спорить, ни прятаться за злостью.

Потому что да.

Он знает.

Я знаю.

Мы оба уже слишком много увидели, чтобы играть в недосказанность до конца.

Я подняла руку.

Коснулась его щеки.

Так же, как утром, когда видела чудовище под кожей.

Только теперь без страха.

Не потому, что он исчез.

Потому что я смотрела дальше него.

Он не двинулся.

Только закрыл глаза на короткую секунду.

И, кажется, именно это окончательно сломало остатки моей обороны.

— Какая же это плохая идея, — прошептала я.

— Да.

— Очень плохая.

— Да.

— И я все еще могу передумать.

Он открыл глаза.

— Можешь.

Ни давления.

Ни захлопывания выхода.

Ни одной лишней цепи.

И именно это решило все.

Потому что выбор, из которого тебя действительно можно отпустить, впервые в этой проклятой истории оказался моим до конца.

Я не передумала.

Не потому, что метка потянула.

Не потому, что дом сломался.

Не потому, что он спасал, выбирал или смотрел так, что рушились колкости.

А потому что это был он.

И потому что я уже слишком поздно начала врать себе.

Я шагнула ближе.

Совсем.

И в этот раз, когда поцеловала его, это уже не было ошибкой.