Попаданка. Замуж по принуждению

Глава 36. Он выбирает меня

Остаток дня тянулся мучительно медленно.

Наверное, именно так всегда и бывает перед катастрофой: время вдруг начинает расползаться, как воск по свече, и каждая мелочь становится слишком отчетливой. Скрип двери. Шорох юбки. Звук шагов в коридоре. Далекий звон посуды снизу. Все будто нарочно подчеркивает, что мир еще держится — пока.

А я уже знала: к ночи он либо устоит, либо рухнет окончательно.

Я пыталась читать.

Не вышло.

Пыталась спать.

Смешно.

Пыталась смотреть в окно, как будто серый двор Вальтеров мог принести хоть одну новую мысль.

В итоге просто ходила по комнате, как зверь в клетке, снова и снова возвращаясь к одному и тому же:

Если дойдет до выбора, он не выберет долг против меня.

Эти слова били в голову хуже страха.

Потому что после них уже нельзя было делать вид, будто я все еще просто вынужденная жена в центре чужого кошмара.

Нет.

Теперь я была женщиной, которую он выбрал вслух.

И именно это делало ночь опаснее любого ритуала.

Когда Лисса принесла мне еду, я почти не тронула ее.

— Леди, вам нужно поесть, — сказала она тихо.

— Мне нужно, чтобы этот дом однажды сгорел без возможности восстановления.

Она нервно моргнула.

— Это… позже?

— Очень надеюсь.

Я все-таки заставила себя выпить бульон и немного хлеба. Чисто потому, что идти под дом на пустой желудок казалось особенно дурной формой самоубийства.

К сумеркам я уже была собрана.

Темное платье без лишних деталей. Волосы убраны туго. На запястье — повязка поверх метки, хотя скрыть ее до конца уже было невозможно: знак под кожей жил своим светом, иногда вспыхивая серебром на сгибе руки. В карман я убрала медальон его матери. Не потому, что он был нужен для ритуала. Потому что почему-то не могла оставить его в комнате.

Словно он сам был частью правды, которую нельзя больше отпускать.

Стук во внутреннюю дверь прозвучал ровно в тот момент, когда я заканчивала застегивать манжет.

Я замерла.

Потом открыла.

Кайден стоял уже готовый. Черный камзол, темная рубашка, волосы убраны назад, лицо бледнее обычного, но собранное до последней черты. Рана под одеждой все еще тянула — я чувствовала. Но сегодня он держал боль так, будто тоже решил: если уж падать, то после.

— Время, — сказал он.

— Какая неожиданность.

Он скользнул взглядом по моему лицу, по платью, по запястью, где повязка скрывала метку.

— Боишься?

Я честно выдохнула.

— Да.

Уголок его рта дрогнул.

— Хорошо.

— Вам явно стоит поработать над репертуаром.

— Не сейчас.

— Вот это особенно пугает.

Мы пошли молча.

Дом к ночи опять стал другим. Слуги уже почти не попадались. Стража стояла гуще, чем обычно. В западном крыле, где держали гостей, все было тихо до неестественности. Ни музыки. Ни разговоров. Только ощущение, что поместье притворяется живым, пока под ним готовится что-то, после чего ни одно притворство уже не поможет.

У южного колодца нас ждали Эдриан и Рейнар.

Эдриан выглядел лучше, чем утром, но не намного. Слишком острый. Слишком собранный. Из тех людей, у кого усталость делает лицо только опаснее. Рейнар держал лампу и кожаный футляр с тем, что, вероятно, должно было пригодиться, если все пойдет совсем плохо.

— Все тихо, — сказал Рейнар.

— Это ненадолго, — ответил Эдриан.

Я посмотрела на черный провал люка в камне.

Южный колодец был уже не про “старые ходы”. Это выглядело как вход в могилу. Узкая каменная шахта, уходящая вниз, влажные ступени, холод, поднимающийся оттуда, как дыхание.

— Очаровательно, — пробормотала я.

— Можем вернуться, — сказал Кайден.

Я повернулась к нему.

— Попробуйте еще раз.

— Проверяю.

— Не бесите меня перед ритуалом.

— Тогда все идет по плану.

Проклятье.

Даже сейчас.

Эдриан закатил глаза.

— Боги, дайте мне пережить их обоих, и я, возможно, снова начну верить в милосердие.

Спуск был хуже, чем я ожидала.

Узкий. Сырой. Камень скользил под подошвами. Запах земли становился глубже, старше, как будто мы шли не просто под дом, а внутрь чего-то, что помнило все поколения Вальтеров и всех женщин, которых сюда приводили.

Кайден шел первым.

Я — сразу за ним.

Он не держал меня за руку. Но я знала: стоит мне оступиться — он поймает раньше, чем я успею вскрикнуть.

Эдриан замыкал спуск, а Рейнар остался наверху. Если что-то пойдет не так, он должен был удержать дом. Или хотя бы тех, кто попытается сунуться следом.

На последнем пролете метка вспыхнула так резко, что я схватилась за стену.

— Что? — сразу обернулся Кайден.

— Мы близко, — выдохнула я. — Очень.

Он кивнул.

— Дыши.

— Скажите мне это еще раз, и я ударю вас прямо здесь.

— Значит, силы есть.

— К сожалению.

Нижняя камера оказалась не залом.

Хуже.

Она была похожа на сердце.

Круглое помещение из черного камня, ниже центрального круга и старше его на сотни лет. В центре — не узор на полу, а сам камень: высокий, гладкий, почти человеческого роста, темный, как будто вытащенный из глубины земли целиком. По его поверхности тянулись тонкие красноватые прожилки, пульсирующие, как живые.

Первый камень связки.

Вот он.

От одного взгляда на него меня замутило.

Потому что это уже не было просто магией. Это выглядело как нечто, что слишком долго кормили кровью.

— Боги, — выдохнула я.

Эдриан встал слева.

— Не подходи без нас.

— Какая жалость, а я уже собралась обнять его.

Кайден коротко посмотрел на меня.

— Не шути.

— Это от нервов.

— Я знаю.

Вот это “я знаю” прозвучало слишком мягко.

И именно поэтому я сразу отвернулась к камню.

Вокруг него действительно шли три выемки в полу — под позицию троих. Старые знаки были стершимися, но еще живыми. Здесь не было запаха дыма или свежей крови. Только что-то более древнее. Густое. Почти сладкое от старой жертвы.

— Дальше, — сказала я, потому что если бы продолжала просто стоять и смотреть, то, возможно, уже развернулась бы к лестнице.

Эдриан открыл футляр и достал три тонкие металлические пластины, исписанные знаками.

— Это останки старых тормозящих печатей. Я восстановил часть по архивам матери. Должно помочь не дать камню сразу высосать все, что сможет.

— “Должно” — мое любимое слово.

— У тебя ужасный вкус.

— Спасибо.

Кайден шагнул к правой выемке.

— Я беру северный шов.

— Я — внешний, — сказал Эдриан, занимая левую сторону.

Оба посмотрели на меня.

Центр оставался мне.

Разумеется.

Я подошла.

Медленно.

С каждым шагом метка тянула сильнее, а в груди росло ощущение, будто я иду не к камню, а к чьему-то открытому голодному рту.

— Если станет слишком тяжело, — тихо сказал Кайден, — говоришь сразу.

— Если станет слишком тяжело, вы это и без того почувствуете.

— Все равно говори.

Я подняла на него глаза.

Он стоял в своем узле, черный, жесткий, невозможный, и смотрел так, будто хотел удержать меня не только словами.

— Хорошо, — сказала я.

Это “хорошо” было не обещанием послушания.

Скорее последним знаком, что я тоже все понимаю.

Эдриан начал первым.

Положил пластину на знак у ног. Порезал ладонь ножом и дал крови упасть на металл. Знак вспыхнул.

Кайден повторил то же у своей стороны.

Когда пришла моя очередь, рука дрогнула.

Совсем немного.

Но я увидела это.

И он тоже.

— Эвелина, — тихо сказал Кайден.

— Я здесь.

— Смотри на меня.

Проклятье.

Опять.

Я посмотрела.

Он кивнул один раз.

И этого почему-то хватило.

Я надрезала ладонь.

Кровь упала на пластину.

Знак под ногами ожил.

Камень в центре откликнулся мгновенно.

Волна прошла по помещению так, будто кто-то глубоко под землей сделал первый вдох после долгого сна.

Я задохнулась.

Не от ужаса даже — от того, как резко что-то потянуло изнутри. Как будто камень сразу узнал меня. Не как человека. Как недостающую часть.

— Началось, — сказал Эдриан сквозь зубы. — Держите.

Красные прожилки на поверхности камня вспыхнули ярче.

И тут же пришли голоса.

Не один.

Много.

Женские.

Мужские.

Старые.

Рваные.

Обрывки клятв, плача, приказов, молитв, проклятий — все сразу, как будто весь этот проклятый дом и все поколения до нас вдруг заговорили в одну глотку.

Я зажала уши.

Бесполезно.

Потому что голоса были уже не снаружи.

Внутри.

— Не слушай их! — крикнул Кайден.

— Очень своевременно! — выкрикнула я в ответ.

Камень пульсировал сильнее.

Я чувствовала, как контур снова пытается искать знакомый путь: жертва, долг, потеря, наследник. Примеряет на меня старые роли, как будто перебирает лица перед зеркалом.

Эдриан резко произнес что-то на древнем наречии.

Кайден повторил — ниже, жестче.

Я не знала слов.

Но метка откликнулась.

И вдруг я поняла: мне не нужны те старые фразы.

Старый контур кормился чужими клятвами.

Значит, рвать его надо своим.

— Я не ваша, — сказала я в камень.

Голоса дернулись.

Сразу.

Словно кто-то ударил по струне не тем аккордом.

Кайден вскинул голову.

Эдриан тоже.

Я продолжила, уже громче:

— Я не жертва. Не сосуд. Не наследник узла. Не продолжение вашей схемы.

Камень вспыхнул.

Резко.

Боль прошила тело.

Я вскрикнула, но устояла.

— Продолжай! — рявкнул Эдриан.

— Да вы издеваетесь!

— Именно сейчас — нет!

Кайден держался молча.

Через метку я чувствовала, что ему тоже тяжело. Камень тянул из него кровь рода и сторожевую тьму под кожей. Она уже начинала шевелиться — не полностью, но достаточно, чтобы я ощутила знакомый холод в его боли.

Нет.

Только не сейчас.

— Я не ваша, — повторила я, уже почти рыча в ответ камню. — Я выбираю сама.

И тогда оно ударило.

Не болью.

Выбором.

Камень словно решил проверить меня последним способом.

Перед глазами вспыхнуло видение.

Я — в большой холодной зале.

Белое платье.

Волосы распущены.

Круг замкнут.

Кайден стоит на коленях, в крови, и кто-то держит его за плечи.

Старый голос говорит:

— Выбирай. Либо он живет как хранитель прохода, либо ты уходишь с ним в закрытие.

Я поняла.

Вот она — суть шантажа.

Право на него.

Контур предлагал то, на чем строился всегда: женщина либо становится потерей, либо добровольно уводит себя и мужчину в закрытие, чтобы удержать остальных.

Та же схема.

Только более изящная.

Я открыла глаза.

И увидела, что камень стал почти алым.

— Что? — крикнул Кайден.

— Он пытается предложить мне вас в обмен! — выкрикнула я.

Эдриан выругался.

Кайден побледнел сильнее, хотя казалось, уже некуда.

— Не слушай! — сказал он резко.

— Я и не собираюсь!

— Эвелина…

— Я сказала — нет!

И вот тут случилось то, чего не ожидал, кажется, никто.

Я почувствовала, как камень тянется не только ко мне.

К нему.

Прямо через шов разрыва.

Через нашу связь.

Как будто сам факт того, что я выбрала выйти через него тогда, сделал его уязвимым для этого последнего торга.

Контур теперь хотел не просто жертву.

Он хотел нас вдвоем.

Проклятье.

— Кайден! — крикнула я.

Он уже понял.

Слишком поздно.

Камень ударил по нашей связи.

Это было как если бы невидимая рука рванула между нами все швы сразу.

Я почувствовала его боль. Его страх. Его бешеное “нет”. И вместе с этим — то, чего он сам не хотел бы открывать даже себе: если понадобится, он правда готов уйти со мной в закрытие, лишь бы не отдать обратно узлу.

И вот это меня взбесило сильнее, чем сам камень.

Потому что нет.

Нет.

Не дам.

Не ему решать это вместо меня.

Не камню.

Не старой схеме.

Никому.

Я шагнула ближе к центру, прямо к камню.

— Эвелина! — одновременно крикнули оба брата.

Поздно.

Я положила окровавленную ладонь на гладкую черную поверхность.

Холод.

Сначала — леденящий.

Потом — огонь.

И сквозь оба сразу я произнесла так четко, как могла:

— Я не выбираю потерю. Ни свою. Ни его. Ни вашу семейную проклятую традицию. Выбираю конец только для вас.

Камень взревел.

Да, именно взревел.

Не звуком даже — всем пространством.

Эдриан ударил по своей печати. Кайден — по своей.

И я почувствовала, как впервые за все это время схема не может уложить мой выбор в знакомую форму.

Не жертва.

Не покорность.

Не романтическая гибель вдвоем.

Не потеря для удержания братьев.

А отказ.

Прямой.

Живой.

Мой.

Именно это и стало трещиной.

Потом — второй.

Потом по камню пошла черная линия раскола.

— Еще! — крикнул Эдриан.

Кайден шагнул вперед из своего узла.

— Нет! — выдохнул я.

Но он уже был рядом.

Не вместо меня.

Рядом.

И накрыл своей ладонью мою руку на камне.

Метка взорвалась светом.

Чистым. Белым. Беспощадным.

Я задохнулась.

Через нас двоих рвануло все: мой отказ, его выбор, старая кровь, разрыв, ненависть к схеме, желание выжить, нежелание отдавать, страх, любовь — черт, да, уже почти невозможно было называть это чем-то другим — все сразу ударило в камень.

Эдриан крикнул последнее слово на древнем языке.

И камень треснул.

Не снаружи.

Изнутри.

Красный свет рванул в раскол, свернулся сам в себя, как загнанное пламя, и ушел вниз.

Пол задрожал.

Своды загудели.

Мы с Кайденом отлетели назад одновременно, и только потому, что он успел подхватить меня второй рукой, я не разбила голову о камень.

А потом — тишина.

Тяжелая.

Глубокая.

Почти невозможная.

Я открыла глаза первой.

Камень стоял расколотым надвое.

Черный.

Мертвый.

Без света.

Без прожилок.

Просто кусок породы.

Эдриан сидел на полу у своей дуги, тяжело дыша.

Кайден был рядом со мной, почти лежа на колене, рука все еще на моей талии.

И через метку я чувствовала только одно:

он жив.

Я жива.

Контур — нет.

— Получилось? — спросила я шепотом.

Эдриан поднял голову.

Посмотрел на мертвый камень.

Потом на нас.

И очень медленно, почти неверяще усмехнулся.

— Кажется, да.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом снова открыла.

И сразу увидела, как Кайден смотрит на меня.

Не как после круга.

Не как после поцелуя.

Хуже.

Глубже.

Будто только что, у камня, мы оба окончательно перестали быть для него “долгом и ключом”.

И, наверное, то же самое случилось со мной.

Потому что я уже не могла притворяться, будто не вижу: он выбрал меня.

Снова.

До конца.

И я — его тоже.

Проклятье.

— Не смотрите так, — сказала я очень тихо.

— Как?

— Как будто теперь все стало проще.

Уголок его рта дрогнул.

— Нет. — Он выдохнул. — Теперь просто честнее.

И вот после этих слов мне уже некуда было отступать даже внутри себя.