Попаданка. Замуж по принуждению

Глава 27. Жена чудовища

Я не сразу поняла, что разбудило меня окончательно.

Не голос из метки — он уже растворился, оставив после себя только холодное послевкусие. Не треск углей. Не ветер.

Звук.

Очень тихий.

Неровный.

Будто человек во сне сдерживает боль и все же не справляется до конца.

Я открыла глаза полностью.

Комната еще тонула в предрассветной серости. Огонь в камине почти погас. Свеча на столе догорела до короткого комка воска. И в этом тусклом, выцветшем свете Кайден выглядел иначе.

Не как днем.

Не как вечером.

Не как мужчина, который умеет держать лицо даже с ножом под ребрами.

Сейчас он спал тяжело, беспокойно. Одна рука вцепилась в подлокотник кресла так, будто даже во сне он за что-то держался. Лицо стало резче. Жестче. И тень на скулах отбрасывалась такой глубокой, что на секунду мне показалось — я просто еще не до конца проснулась.

Потом он резко вдохнул.

И я увидела это.

Сначала — едва заметно.

Под кожей у шеи, ниже уха, на миг проступили темные линии. Не вены. Что-то другое. Слишком четкое. Слишком геометричное. Будто под человеческой плотью на секунду ожил чужой рисунок. Тень метнулась по скуле. Пальцы руки, сжатой на кресле, дернулись — слишком сильно, почти не по-человечески. Ногти будто стали темнее. Острее.

Я застыла.

Сон? Остаток видения?

Нет.

Потому что в следующий момент по комнате прошла волна.

Не ветер.

Не магия в привычном смысле.

Тьма.

Очень тонкая. Как выдох. Как тень, сорвавшаяся с поверхности его тела и сразу спрятавшаяся обратно.

Я медленно поднялась с кресла.

Каждый инстинкт кричал не подходить.

Но вместо этого я сделала шаг ближе.

Потом еще.

Метка на запястье отозвалась глухим, напряженным жаром. Не опасностью для меня. Болью для него.

И страхом.

Его страхом.

Не внешним. Не связанным с врагами.

Страхом проснуться не вовремя.

Страхом, что я увижу.

Поздно.

Я уже видела.

Он снова дернулся во сне, и на этот раз с губ сорвался едва слышный, хриплый звук. Почти рычание.

По коже побежали мурашки.

Голос из ночного видения зазвучал в голове снова:

Если он покажет тебе чудовище, не беги сразу. Сначала посмотри, кто его сделал.

Я стояла у кресла, смотрела на мужчину, которого все в этом доме боялись, и понимала: вот оно.

Не легенда.

Не слух.

Не образное “чудовище”.

Что-то действительно было в его крови.

Не метафора.

Не характер.

Не просто жестокость мира.

Рана? Контур? Проклятие рода? Все сразу?

Я осторожно опустилась на корточки рядом.

Глупо.

Очень глупо.

Но теперь, когда я уже знала, что он не спит спокойно не из-за боли одной, уйти было бы почти предательством.

— Кайден, — тихо позвала я.

Он не откликнулся.

Только дыхание стало тяжелее.

Темные линии на шее проступили сильнее. На миг мне показалось, что тень у виска движется отдельно от пламени. Как что-то живое под кожей. Чужое. Терпеливо ждущее, когда ему снова дадут выйти наружу.

Я протянула руку.

Остановилась.

Пальцы зависли в воздухе в паре сантиметров от его лица.

Если коснусь — что будет? Разбудит? Усилит? Спровоцирует?

А если не коснусь?

Я все же прикоснулась.

Легко.

К щеке.

Кожа была горячей.

Слишком горячей.

И в ту же секунду метка вспыхнула.

Не болью. Воспоминанием.

Коротким, рваным, как удар.

Темный подземный зал.

Подросток — слишком худой, слишком высокий, черные волосы падают на лоб. Это Кайден, младше, лет шестнадцать-семнадцать.

Трое мужчин держат его за плечи.

Старик в багровом церемониальном плаще прижимает ладонь к его груди и произносит:

— Пусть в крови проснется то, что будет охранять до конца.

Крик.

Не человеческий.

Я отдернула руку так резко, что чуть не упала назад.

И в ту же секунду Кайден проснулся.

Резко.

Глаза распахнулись — темные, слишком острые. Он схватил меня за запястье прежде, чем я успела вдохнуть. Не как обычно. Не удерживая. Инстинктивно. Хищно. И на короткий, страшный миг я увидела, как в глубине зрачков вспыхнуло нечто совсем не человеческое.

Потом пришло узнавание.

Он отпустил меня так быстро, будто обжегся.

— Черт, — выдохнул хрипло.

Я сидела на полу, опираясь ладонью о ковер, и не могла отвести от него глаз.

Он тоже уже понял.

Понял, что я видела.

Понял, что скрывать поздно.

— Это и есть ваше чудовище? — спросила я тихо.

Он молчал.

Слишком долго.

Потом очень медленно провел рукой по лицу, будто собирал себя обратно в человека по частям.

— Да.

Просто да.

Без лжи.

Без “ты не понимаешь”.

Без “потом”.

Я поднялась.

Ноги были немного ватными, но не от страха.

От масштаба.

— Что это? — спросила.

Он не отвел взгляд.

— Последняя защита крови Вальтер.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть без старых мертвых лжецов.

Я шагнула ближе.

— Тогда другой. Что они с вами сделали?

На лице у него мелькнуло что-то страшно похожее на усталую злость.

Не на меня.

На сам вопрос. На прошлое. На необходимость снова доставать это наружу.

— В каждом наследнике рода пробуждали сторожевую форму, — сказал он. — На случай, если контур выйдет из-под контроля. Если ключ попытается уйти. Если проход рванет раньше времени. Если кровь откажется подчиняться.

Мне стало холодно.

— Сторожевую форму.

— Да.

— Вы сейчас так называете это… — я запнулась, — чудовище?

— Я называю это так, как называли они.

— А вы сами?

Он посмотрел мимо меня, в тлеющий камин.

— Ошибкой.

Тишина после этого слова была хуже любых объяснений.

Потому что я уже знала: все настоящее в нем живет именно в таких коротких, сухих словах.

Ошибка.

Не “дар”.

Не “сила”.

Не “проклятие” даже.

Ошибка.

— Вы можете это контролировать? — спросила я.

— Обычно — да.

— Обычно?

Он перевел взгляд обратно на меня.

— Когда контур спокоен. Когда рана не открыта. Когда метка не рвет связь в обе стороны. Когда рядом нет того, из-за чего инстинкты начинают путать защиту и угрозу.

Я замерла.

Слова попали слишком точно.

— То есть я делаю это хуже, — сказала я.

— Нет.

— Но…

— Ты не причина, — отрезал он. — Ты триггер.

Я чуть не рассмеялась от нервов.

— Это должно звучать ободряюще?

— Нет.

— Тогда отлично, сработало.

Он медленно поднялся из кресла.

Я невольно напряглась.

Не из-за него самого.

Из-за памяти о том коротком миге, когда в его взгляде было что-то совсем иное.

Он заметил.

Конечно.

На его лице мелькнула жесткая тень.

— Боишься?

Вот оно.

Прямо.

Без защиты.

Я смотрела на него и понимала: здесь все зависит от одного слова. От того, насколько честной я сейчас буду.

Можно было солгать.

Сказать “нет”.

Сделать вид, что я слишком сильная для страха.

Но после этой ночи, после книги, после брата, после поцелуя, после его рассказа о матери и контуре… ложь уже не выдержала бы.

— Да, — сказала я.

Он кивнул.

Будто именно это и ожидал услышать.

Никакой обиды. Никакого гнева.

Только признание того, что у страха есть право.

— Хорошо, — произнес он.

Я моргнула.

— Что?

— Хорошо, что боишься. Значит, видишь это ясно.

— А вы хотели бы, чтобы я не видела?

На секунду в его лице возникло нечто почти болезненное.

— Я хотел бы, чтобы тебе вообще не пришлось этого знать.

И вот от этих слов у меня вдруг сжалось горло.

Потому что опять.

Опять он говорил не как чудовище. Не как хозяин дома. Не как носитель древней ошибки. А как человек, который слишком давно привык быть страшным и поэтому особенно ненавидит тот момент, когда это становится видимым для нужных ему людей.

— Я видела, как они сделали это с вами, — тихо сказала я.

Он застыл.

— Что?

— Через метку. Когда дотронулась до вас. Подземный зал. Старик в багровом. Вас держали. Он что-то говорил про кровь, которая должна охранять до конца.

Лицо у него стало совсем неподвижным.

— Ты не должна была это увидеть.

— Я уже услышала эту фразу раньше. В видении. Про чудовище. И теперь…

Я осеклась.

Потому что теперь пазл складывался слишком четко.

Не просто кровь рода.

Не просто “семейная тьма”.

Кайдена сделали таким.

Не родился.

Не выбрал.

Сделали.

— Значит, вот кто его сделал, — прошептала я себе.

Он услышал.

Разумеется.

И отвел взгляд.

Как будто это было хуже всего — не страх. Не отвращение. Понимание.

— Не надо, — сказал он тихо.

— Что?

— Смотреть так, будто этого можно жалеть.

— А если можно?

— Нельзя.

— Почему?

Он шагнул ближе.

Не вплотную.

Но так, чтобы я снова почувствовала жар его тела, сдержанность в каждом движении, эту постоянную внутреннюю работу по удержанию чего-то внутри в рамках человека.

— Потому что это не оправдывает меня, — сказал он низко. — Ни договор. Ни то, что я привел тебя к алтарю. Ни то, как я держал тебя здесь. Ни то, что метка теперь привязана к тебе сильнее из-за меня.

Я смотрела на него и понимала: вот в этом весь Кайден.

Он отказывается принимать сочувствие, если оно хоть как-то рискует смягчить вину, которую он уже вынес себе сам.

И это страшно.

И бесит.

И почему-то делает его еще более… живым для меня, а не менее.

Ненавижу.

— Вы ужасный человек, — сказала я тихо.

Уголок его рта дрогнул.

— Уже было.

— Нет, я серьезно. Потому что вы умудряетесь быть одновременно чудовищем, жертвой и самым упрямым мужчиной из всех, кого я знала. Это отвратительное сочетание.

На этот раз он почти усмехнулся.

Почти.

Но взгляд остался темным.

Уставшим.

И слишком внимательным ко мне.

— И все же ты не убежала, — сказал он.

Я замолчала.

Потому что правда была именно в этом.

Я не убежала.

Видела тень под его кожей. Видела нечеловеческий взгляд. Чувствовала через метку чужую, навязанную форму. И все равно осталась стоять.

Почему?

Страх был.

Но рядом с ним теперь существовало еще что-то.

Более сильное.

Именно поэтому ответить сразу не вышло.

— Это временно, — сказала я наконец.

Он склонил голову.

— Конечно.

— Не смейте.

— Что?

— Вот это ваше лицо. Как будто вы мне не верите.

— Я слишком хорошо тебя чувствую, чтобы верить словам больше, чем стоит.

Метка тут же отозвалась.

Глупо.

Больно.

Правдиво.

Потому что да — он чувствовал.

Чувствовал не только страх, но и то, что я сама уже не могу отделить страх от притяжения, злость от желания остаться, ненависть от этого странного, опасного доверия.

— Тогда не копайтесь в этом, — прошептала я.

— Не могу.

— Почему?

Он сделал еще полшага.

Воздух снова натянулся.

Но теперь между нами стояло не просто влечение.

Правда.

Его чудовище.

Его прошлое.

Мой страх.

Наш поцелуй.

И выбор, который завтра может сделать все необратимым.

— Потому что, — сказал он тихо, — после того, как ты увидела это и не ушла, я уже не могу делать вид, что между нами ничего нет.

Сердце ударило так сильно, что мне стало почти больно.

Проклятье.

Проклятье.

Нельзя.

Просто нельзя.

И все же я стояла на месте.

Не уходила.

Потому что он был прав.

После этой ночи делать вид стало поздно.

— А если я хочу делать вид? — спросила я шепотом.

Он смотрел прямо на меня.

— Тогда тебе придется начать очень хорошо лгать метке.

Я закрыла глаза на секунду.

И этого хватило, чтобы по коже опять пошла волна — уже не его, а наша общая. Как будто сама связь между нами слишком хорошо знала: вот сейчас мы оба стоим на краю еще одной ошибки.

Или уже не ошибки.

— Вы же понимаете, что это все равно ужасная идея, — сказала я.

— Да.

— И вы — все еще чудовище.

— Да.

— И завтра нам, возможно, придется идти на разрыв контура с вашим братом под домом, где половина людей хочет моей смерти, а вторая — использовать меня как узел.

— Да.

— И после всего этого вы стоите здесь и говорите вещи, после которых мне сложнее оставаться разумной.

Он молчал секунду.

Потом очень тихо ответил:

— Я знаю.

Вот это и было последней каплей.

Не в смысле страсти.

В смысле честности.

Слишком ее стало много между нами.

Я выдохнула и отступила на шаг.

Потом еще на один.

— Нет, — сказала я. — Не сейчас.

Он не двинулся.

Только смотрел.

Не споря.

Не давя.

И от этого отказывать было даже тяжелее.

— Потому что вы правы, — продолжила я. — Я не убежала. Потому что я уже не могу просто ненавидеть вас по старой схеме. Но если мы снова сделаем что-то вроде вчерашнего, а завтра умрем в вашем прекрасном контуре, я этого себе не прощу.

Он очень медленно кивнул.

— Справедливо.

— И вам тоже.

— Это тоже справедливо.

Мы стояли молча.

Потом он, наконец, сел обратно в кресло, словно признавая мою границу.

И именно это почему-то почти сломало мне хребет.

Не поцелуй.

Не признание.

А то, что он отступил сразу, когда я сказала “нет”.

Слишком просто.

Слишком правильно.

Слишком не по-чудовищному.

Я отвернулась к камину, чтобы он не увидел выражения моего лица.

Пламя почти погасло. Угли дышали красным. За окнами начинал светлеть рассвет.

— Нам нужно пережить сегодняшний день, — сказала я наконец.

— Да.

— И не убить друг друга до вечера.

— Желательно.

— И, может быть, не сойти с ума окончательно.

— Это уже сложнее.

Я невольно фыркнула.

И услышала за спиной его очень тихий, усталый смешок.

Вот так мы и стояли в предрассветной комнате. Жена чудовища и само чудовище. Двое людей, которых слишком долго толкали к друг другу через кровь, сделки и страх, а теперь удивляющихся, что между ними вообще осталось что-то живое и не испорченное до конца.

Когда я все же вернулась к своей кровати — через внутреннюю дверь, уже без замка, потому что какой теперь смысл, — в голове все еще звучала одна-единственная мысль:

я видела его чудовище.

И не ушла.