Попаданка. Замуж по принуждению

Глава 32. После той ночи

Обратно наверх мы поднимались молча.

Не потому, что сказать было нечего.

Наоборот.

Сказать можно было слишком многое, и именно поэтому тишина казалась единственным способом не развалиться прямо на ступенях.

Рейнар шел первым, освещая путь лампой. Эдриан — чуть позади, бледный, с мрачным лицом человека, который снова оказался внутри семейной катастрофы и уже понимает, что быстро выйти не получится. Кайден держался рядом со мной, не касаясь, но так близко, что метка все равно жила между нами плотным, новым током. Не жаром, не вспышками — почти постоянным присутствием.

Шов разрыва.

Прекрасно.

Этим проклятым людям даже названия удавались так, чтобы от них хотелось смеяться и кричать одновременно.

Когда мы выбрались в узкий коридор за библиотекой, воздух наверху показался почти чужим. Обычным. Холодным. Человеческим. После подземелья он даже пах иначе — пылью, дымом от пожара, деревом, маслом ламп. Не кровью.

Хотя кровь все равно была на нас.

На рукаве Кайдена. На пальцах Эдриана. На подоле моего платья.

После той ночи дом уже не мог сделать вид, что ничего не произошло.

И я — тоже.

В малой библиотеке нас ждали горячая вода, чистые повязки и лекарь с лицом мученика, которому в который раз привезли лорда Вальтера не в том виде, в каком прилично приносить живого человека. Увидев Кайдена, а потом меня, а потом Эдриана, он закрыл глаза на секунду, будто мысленно выбрал себе новый род деятельности.

— Милорд…

— Молча, — сказал Кайден.

— Да, милорд.

— И без нравоучений.

— Как прикажете, милорд.

— И без попыток трогать ее метку.

Лекарь резко перевел взгляд на мое запястье, потом обратно на Кайдена и, кажется, побледнел еще сильнее.

— Даже не собирался.

— А стоило бы бояться не только за это, — сухо заметил Эдриан, опускаясь в кресло. — Если сегодня еще что-нибудь рванет, я лично уйду обратно в изгнание.

— Вам никто не запрещает сделать это уже сейчас, — сказала я.

Он посмотрел на меня и вдруг усмехнулся.

— Нет. Теперь уже поздно. Ты же слышала — семейная мертвая хватка.

Я почти фыркнула.

Почти.

Но сил на это не было.

Пока лекарь возился с Кайденом, я стояла у окна и смотрела в темный двор. Пожар уже потушили. Остался только запах мокрого угля и темный, обугленный край крыши у дальней пристройки. Стража двигалась по двору чаще обычного. Дом не спал. Дом зализывал раны.

Как и мы.

Метка отозвалась тихо, когда лекарь начал обрабатывать бок Кайдена. Не так остро, как раньше. Уже не вспышками. Просто ровным знанием: ему больно, он зол, устал и раздражен тем, что кто-то вообще видит его в таком состоянии.

Я стиснула зубы.

Потому что это тоже стало частью новой реальности.

После той ночи я чувствовала его не только в моменты катастрофы. Теперь даже обычная боль проходила по связи яснее, чем хотелось бы.

Шов разрыва.

Проклятое название. И слишком точное.

— Леди, — осторожно позвал лекарь, закончив с Кайденом. — Вам тоже надо бы присесть. Вы очень бледны.

— Это у меня просто лицо теперь такое, — ответила я.

— Эвелина, — тихо сказал Кайден.

Я резко повернула голову.

— Что?

— Сядь.

— Не приказывайте мне тоном, которым вы приказываете слугам.

— Хорошо. — Он выдержал паузу. — Сядь, пожалуйста.

Мир как будто споткнулся.

Эдриан оторвал взгляд от бокала воды.

Рейнар, стоящий у двери, кажется, стал еще прямее.

А я просто смотрела на него, не веря собственным ушам.

— Вы что сейчас сказали?

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Не заставляй меня повторять.

— Нет уж. Теперь повторите.

Эдриан тихо пробормотал:

— Боги, дай мне силы пережить их обоих.

Я все же села.

Не потому, что он попросил.

Хотя, возможно, и поэтому тоже.

Проклятье.

Лекарь подошел ко мне осторожнее, чем к взрывчатке.

— Я только проверю пульс, миледи.

— Проверяйте.

Он осторожно коснулся запястья выше метки, послушал, нахмурился.

— Усталость. Перегрев. Нервное истощение. Но угрозы прямо сейчас не вижу.

— “Прямо сейчас” звучит как очень ободряющий диагноз, — сказала я.

— В вашем доме любой диагноз так звучит, — пробормотал Эдриан.

На этот раз я действительно фыркнула.

Лекарь поспешил откланяться, как только его отпустили. Я его не осуждала.

Когда дверь за ним закрылась, тишина в библиотеке стала другой.

Уже не лечебной.

Настоящей.

Послеритуальной.

Той, после которой люди наконец начинают понимать, что именно пережили.

Рейнар первым нарушил ее:

— Мирей мертва. Тело перенесли в нижнюю холодную. Горничная Илия тоже.

— Селену? — спросил Кайден.

— Под охраной. Требует разговора.

— Пусть требует.

— Гости?

— До утра никого не выпускать, — сказал Кайден. — Потом посмотрим.

Рейнар кивнул.

Потом посмотрел на меня.

И вдруг очень спокойно произнес:

— Вы выстояли, леди.

Я моргнула.

Вот уж от кого не ждала почти человеческого признания.

— Я выжила, — ответила.

— В вашем случае это уже больше, чем ожидали многие.

— Чудесное место. Я начинаю проникаться.

Он склонил голову — почти как знак уважения, если от Рейнара вообще возможно было получить нечто подобное.

И вышел.

Эдриан поднялся следом.

— Я останусь в западном крыле. Если кто-то опять решит открыть проход или поджечь полдома — зовите.

— Как удобно, что вы теперь в доступе, — сказала я.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Ты еще злишься.

— Вы слишком наблюдательны для человека, который любит исчезать на годы.

— Я работаю над ошибками.

Кайден холодно сказал:

— Уйди, Эдриан.

Старший брат перевел взгляд на него.

И в этом коротком обмене глазами снова мелькнуло слишком многое — старая вина, недосказанная ярость, связь, которую ни один из них толком не умел признавать.

— Утром поговорим, — сказал Эдриан уже серьезно.

— Да.

Он направился к двери, но у самого порога обернулся ко мне.

— После той ночи не верь тем, кто скажет, что все стало легче.

— Я и не собиралась.

— Хорошо.

И ушел.

Я осталась с Кайденом одна.

Ненавижу такие моменты.

Потому что когда в комнате больше никого нет, между нами слишком быстро проступает все то, что мы оба старательно запихиваем под обязанности, злость, метку и древние заговоры.

Сегодня — особенно.

Потому что после той ночи притворяться стало почти бессмысленно.

Я поднялась первой.

— Мне надо в свои комнаты.

— Да.

Но он не сдвинулся.

Просто стоял у стола, одной рукой опираясь на дерево, и смотрел так, будто хотел сказать еще что-то.

И я, проклятие, тоже хотела.

Но не знала, с чего начать.

С “вы чуть не умерли”?

С “я выбрала выйти через вас”?

С “что теперь с нами”?

С “я все еще злюсь”?

Все звучало либо слабо, либо слишком страшно.

Поэтому я выбрала единственное, что смогла произнести без риска развалиться по швам:

— Вы не должны были идти за мной в круг.

Он посмотрел прямо в глаза.

— Должен был.

— Нет.

— Да.

— Это было глупо.

— Возможно.

— И безумно.

— Да.

— И…

Я осеклась.

Потому что дальше шло то, что я не хотела говорить вслух.

И если бы с вами что-то случилось, я бы этого не пережила так, как думала раньше.

Нет.

Не сейчас.

Не после всего.

Он, кажется, понял даже эту оборванную фразу.

Потому что взгляд стал чуть мягче. Совсем немного. Только для меня заметно.

— Но? — спросил тихо.

Я отвела глаза.

— Но в этот раз я не стану заканчивать предложение.

Уголок его губ дрогнул.

— Разумно.

— Не привыкайте. Это единичный акт милосердия.

— Поздно.

Я закатила глаза.

— Вы ужасны.

— Уже было.

— Вы знаете, что я когда-нибудь все же ударю вас чем-нибудь тяжелым?

— Знаю.

— И?

— Жду, когда заслужу окончательно.

Проклятье.

Вот как вообще можно злиться на человека, который после подземного кошмара, крови и сорванного контура умудряется смотреть так, будто мои угрозы для него — почти облегчение?

Нельзя.

А надо.

Именно поэтому я пошла к двери.

Он окликнул уже в спину:

— Эвелина.

Я остановилась.

Не обернулась сразу.

— Что?

Пауза.

Очень короткая.

Но достаточно тяжелая, чтобы я почувствовала ее всей спиной.

— Ты не стала тем, что они хотели, — сказал он. — Запомни это.

У меня сжалось горло.

Потому что это было не утешение.

Не красивая фраза.

Клятва.

Признание.

Почти благодарность.

Почти вина.

Почти все сразу.

Я обернулась.

— После той ночи? — спросила тихо. — Вы правда думаете, что я смогу это забыть?

Он смотрел в упор.

— Нет. Но я хочу, чтобы ты помнила не только то, что они пытались из тебя сделать.

На секунду мне показалось, что воздух снова станет опасным, как всегда, когда мы сходим слишком близко к правде друг о друге.

Но сил на это уже не было.

Ни у меня.

Ни у него.

Я только кивнула и вышла.

В своих покоях я не раздеваясь опустилась на край кровати. Комната казалась той же самой, но все в ней уже стало иным. Подушка, под которой когда-то нашли шпильку Селены. Стол, где лежали письма Эвелины. Зеркало, перед которым я пыталась собрать чужое лицо в свое. Внутренняя дверь, которую теперь уже даже не хотелось запирать.

После той ночи дом изменился.

Нет — неправильно.

После той ночи изменилась я.

Я больше не была той, кого просто толкают по чужому сценарию.

Но и свободной еще не стала.

Я была чем-то между.

Женщиной, которая выжила там, где должна была умереть.

Женой, которая вышла из круга через мужчину, которого должна была только ненавидеть.

И теперь придется платить цену за оба этих факта.

Метка под манжетом отозвалась мягким теплом.

Не вспышкой.

Не болью.

Просто знанием: он все еще не спит.

Конечно.

Я устало закрыла глаза.

— Идиот, — прошептала в пустоту.

Ответа не было.

Только это тихое, уже почти знакомое присутствие на другом конце связи.

Я не знаю, сколько так сидела, прежде чем в дверь постучали.

Не внешнюю.

Внутреннюю.

Я замерла.

Сердце тут же стукнуло сильнее.

Стук повторился.

Коротко. Спокойно.

Он.

Я медленно встала и подошла к двери.

Остановилась.

— Что? — спросила, не открывая.

Несколько секунд с той стороны было тихо.

Потом его голос, низкий, усталый:

— Хочу кое-что отдать.

Я нахмурилась.

— Что именно?

— То, что должно быть у тебя после сегодняшней ночи.

Проклятье.

Я отперла дверь.

Кайден стоял в полумраке смежной комнаты, уже без камзола, в темной рубашке и с тем лицом, которое бывает у него только очень поздно — когда держаться он еще держится, но маска становится тоньше.

В руках у него был старый медальон.

Тот самый.

С его матерью и младенцем на миниатюре.

Я не сразу поняла.

— Это… зачем?

Он протянул мне медальон.

— Возьми.

— Почему?

Он выдержал паузу.

Потом ответил:

— Потому что после той ночи ты имеешь право знать, за что на самом деле борешься.

Я смотрела на медальон и вдруг поняла: вот она, цена доверия, которая продолжает расти.

Сначала он показал мне книгу.

Потом брата.

Потом чудовище.

А теперь — отдает вещь, в которой его прошлое заперто почти так же крепко, как подземный контур под домом.

Я взяла медальон.

Металл оказался теплым.

И в ту же секунду внутри будто щелкнуло:

после той ночи назад уже точно нет.