Развод с императором. Лед истинности

Глава 14

Я прижималась спиной к холодной и сырой стене, пытаясь найти опору для позвоночника, который будто расплавился внутри. Колени подрагивали не от страха — от внутренней вибрации, будто кости превратились в стекло, готовое треснуть от собственного звона.

Память ударила неожиданно.

Я стояла в белом халате, держа в руках тонкий лист картона. Диплом. Буквы расплывались перед глазами от усталости после ночной смены. В животе булькал кофе из автомата — тот самый, дрянной, невкусный, с горчинкой подгоревшего молока, который я выпила третьим подряд.

Лина Фёдоровна прошла мимо с подносом инструментов, брезгливо фыркнув на роженицу в соседней палате: «Ноги-то раздвигать научилась, раз вон как пузо надулось! Не надо тут мне кряхтеть и изображать скромницу!» Её руки в перчатках проверяли раскрытие — без нежности, без жалости.

За стеной кричала женщина. Схватки начались.

Медсёстры несли в палату маленькие свёртки с бирочками.

Кто-то из мам смотрел на своё дитя с безумным счастьем, кто-то — с тупым равнодушием, будто принимал посылку с маркетплейса.

Я думала тогда: «Это моё. Я умею это».

Голова закружилась у автомата с водой. Виски сдавило железным обручем. Последнее, что я увидела — треснувшее стекло в двери выхода.

А очнулась в карете. Но не в карете скорой помощи.

Шёлк обволакивал тело, тяжёлый, как цепи. За окном мелькали башни сказочной красоты. Потом вспышка воспоминаний и тронный зал. В руке чужая ладонь — тёплая, сухая. Иавис. Но я смотрела мимо него — на того, кто стоял у трона. Высокий. В плаще цвета грозового неба. Его взгляд коснулся моего — и на запястье вспыхнула боль. Я посмотрела на свою руку, видя, как проступает золотой узор. Драконий символ. Метка невесты императора.

Тогда я подумала: судьба.

Где она теперь? Где эта судьба? Та самая, что вела меня сквозь белые коридоры к чужим родам? Та, что дала мне руки, умеющие принимать жизнь? Она предала меня. Оставила одну. Бросила. Выбросила, как ненужную вещь… Лишила меня даже права оправдаться…

Я тихо заплакала. Слёзы катились по щекам, а я даже не стирала их. Я чувствовала, как тепло медленно покидало моё тело, словно оно решило умереть раньше, чем мне официально вынесут приговор.

Лязг ключей разорвал тишину.

— На выход!

Глава 15

Страх сжал меня так, что я не могла пошевелиться. Нет, нет… Я не хочу умирать… Не хочу… Я боюсь… Мне страшно… Божечки, как же мне страшно…

Стражник не смотрел мне в лицо. Его доспехи пахли ржавчиной и потом.

Я поднялась на дрожащие ноги, словно собрала себя заново: сначала колени, потом бёдра, потом позвоночник, позвонок за позвонком. Каждый шаг по коридору отдавался в пятках глухим эхом. Не мои шаги. Чужие. Те, что ведут к концу.

За что?

Мне так хочется жить…

“Скоро всё закончится…” — шептал тихий голос, словно пытаясь меня утешить смертью.

Нет! Нет! Нет!

Эта мысль ударила в грудь физической болью — острой, как спазм диафрагмы. Хочется вдохнуть воздух без смрада плесени. Хочется почувствовать тепло на коже — не от камина, а от солнца. Хочется услышать искренний смех… Выпить чашечку чая, съесть пирожное! Вдохнуть запах духов... Хочется… просто быть.

Это так… так… бесценно. Просто быть…

Слёзы потекли по моим щекам.

Двери в тронный зал распахнулись, словно голодная пасть.

Люди стояли стеной. Не толпой — живой плотью, дышащей моим унижением. Их глаза впивались в меня: одни — с любопытством, другие — с ненавистью, третьи — со злорадством. Воздух гудел от шёпота, от смешков, от шелеста одежды и вееров, накрахмаленных юбок, на скрип обуви.

На троне сидел Иаред.

Его лицо — мраморное. Но в глазах… в глазах плескалась всё та же агония. Он страдал. Его рука сжимала подлокотник так, что, казалось, он выломает его.

Голос канцлера, сухой, как пергамент, зачитывал приговор. Слова сливались в один сплошной гул: измена… детоубийство… позор империи… смерть через отсечение главы…

— Ваше последнее слово?

Я даже не сразу поняла, что обращаются ко мне. Но когда наступила тишина, то подняла голову. В горле пересохло — не от страха, а от правды, которая рвалась наружу сквозь слои лжи.

— Я не виновна.

Голос не дрогнул. Не сорвался. Прозвучал твёрдо.

Я тут же стиснула зубы, чтобы не дать себе позорно разреветься.

Руки стражников легли на мои плечи. Нажали. Колени ударились о мрамор — не больно, а глухо, будто я уже была мертва.

Пальцы в волосах — чужие, грубые — выдёргивали заколки одну за другой. Золотые пряди ниспадали на плечи, на спину, на пол — тяжёлые, живые, последние остатки той, кем я была.

Иаред отвернулся.

Не отвёл взгляд. Не опустил глаза. Отвернулся — всем телом, всем существом, будто моя кара была для него мукой хуже смерти. И в этом жесте было всё: и любовь, которую он не мог убить, и честь, которую не мог предать, и закон, который заставлял императора смотреть, как умирает его сокровище.

Ножницы блеснули. Я зажмурилась.