Развод с императором. Лед истинности

Глава 16

“Хшип!” — тихий звук, с которым ножницы срезали прядь за прядью.

“Хшип! Хшип. Хшип!”

На пол падали золотые волосы. Они падали на плечи, на колени, рассыпаясь золотом и поблескивая из-за драгоценных масел.

На голове появилась легкость. Я провела рукой, чувствуя кривой ежик. Где-то короче, где-то длиннее.

— Вставай! — послышался резкий оклик. Платье с меня сорвали. Вместо мягкого бархата платья и струящегося нежного шелка белья на меня напялили грубую рубашку, похожую на мешок.

Послышался звон цепей. Цепь надели мне на шею, а я едва не сломалась под ее тяжестью. На уровне груди висел тяжелый камень с надписью: «Убийца!».

— Закон империи гласит: если ты совершил преступление, то неси за него ответственность! — зачитал канцлер. — Пусть этот камень символизирует ответственность…

Я бросила взгляд на мужа, а меня уже грубо развернули и толкнули в спину, ведя по живому коридору из потешающихся придворных.

Из распахнутой двери веяло холодом. Мои ноги ступили на тонкий лед, который тут же обжег мои ступни. Порыв снежного ветра пронзил меня насквозь.

Я шла, чувствуя, как сознание начинает подплывать.

Впереди шел глашатай и звонил в колокольчик.

«Детоубийца. Изменница. Убийца!» — кричал он, а люди толпами сбегались на крики. Торговцы бросали свои лавки, выбегая посмотреть на преступницу.

На моей шее — не просто тяжесть. Я чувствовала, как цепь пропиливает плоть до кости. Дыхание вырывалось белыми клочьями пара, а судорожный вдох обжигал губы изнутри.

Кто-то выкрикнул: «Детоубийца!» — и в меня полетела ледышка.

Удар пришёлся в скулу — короткий, хрустящий, как сухая надломленная ветка.

Из глазницы хлынула влага: сначала горячая, солёная, знакомая. Но на щеке она застыла. Я почувствовала, как капля превращается в стеклянную иглу, впивающуюся в кожу.

Толпа ревела. В меня летели не только ледышки — гнилые яблоки с серой плесенью, картофелины с проросшими глазками, комья грязи, перемешанные со снегом. Один камень врезался в висок, и я почувствовала не удар, а странное онемение: будто часть черепа отключилась от тела. Второй удар в плечо. Третий — в живот. Но после третьего удара что-то щёлкнуло внутри.

Не в голове. В груди. Я почувствовала, как внутри что-то… проснулось.

Глава 17

Сердце сжалось от холода. Настоящего, физического холода, который выполз из глубины грудной клетки и начал обволакивать его ледяной коркой. Я физически чувствовала хрустящую корку, оплетающую мышцу, как сахарная глазурь на ягоде. Затем холод пополз вверх. К горлу, к челюсти, к вискам. И вниз. К пальцам.

Я посмотрела на руки.

Кончики пальцев покрылись ажурным узором, будто кружево зимы на замерзшем окне. Каждая линия на коже превратилась в миниатюрный хребет, каждая пора — в кристалл. Иней полз выше: по запястьям, по предплечьям, оставляя за собой мерцающий след, как след слизняка на листке при первых заморозках.

Кожа под инеем онемела.

Слёзы больше не текли. Они выдавливались из глазниц маленькими льдинками — острыми, как осколки битого стекла. Каждая новая слеза резала веко изнутри, оставляя крошечные ранки. Я моргнула — и почувствовала, как льдинки скребут по роговице.

Камень врезался мне в лоб — тупой, тяжёлый удар. Но я не вздрогнула. Не почувствовала боли.

Только вибрацию, доносящуюся до черепа, как эхо в пустой комнате.

Словно была под анестезией.

Да! Анестезия. Вот чего не хватало этому миру… О, если бы у меня был бы еще один шанс… А вдруг я смогла бы ее изобрести?

И тут же яркая вспышка мысли померкла. Я знала, что шанса не будет. Мир так и не узнает, что боль можно унять. Что тяжелые роды — это не приговор и не испытание на выносливость и силу…

В горле стояли слезы. Я ведь столько могла бы сделать… Если бы не смерть…

Я шла — и не чувствовала ног. Меня вели — и я не сопротивлялась. Толпа кричала — и звуки доносились издалека, будто сквозь толстое, непробиваемое стекло.

Удар, еще удар.

Боль — это сигнал. Я учила это в институте: боль предупреждает, боль лечит, боль спасает. Боль — наш союзник и друг. Хотя многие думают иначе.

Но эта боль… эта боль не имела цели. Она не защищала меня. Не предупреждала.

Она просто убивала. Каждый камень в лицо, каждый выкрик толпы — не рана, которую можно зашить.

Это изнасилование души. И я вдруг поняла: я не хочу это чувствовать. Не хочу помнить вкус крови на губах, не хочу помнить, как его глаза отвернулись от меня на троне.

Пусть заберёт. Пусть лёд заберёт всё — обиду, любовь, надежду. Лучше онемение, чем эта агония. Лучше вечная зима в груди, чем ещё один удар по сердцу.

Потому что боль — это ещё жизнь. А я… Я больше не хочу жить вот так.