Развод с императором. Лед истинности

Глава 36

Сначала — хруст. Тонкий, стеклянный, как ломающийся кристалл.

Трещина поползла по корке льда. А я почувствовала боль… Боль от того, что происходит… Она была такой яркой, такой острой, смешанной с воспоминаниями, которыми я до сих пор задыхаюсь.

И в этот момент я вдруг почувствовала, как лед снова на сердце. Он словно пытался спасти меня от этой боли. Ледяной панцирь сковывал трещину, не давая боли вырваться наружу. Потом — холод. Мёртвый холод изнутри полз по сосудам, замораживая кровь в венах.

Я почувствовала, как лёд врастает в мышцу сердца, проникает внутрь, как корни в камень. Каждый удар становился тяжелее. Тише. Будто сердце билось уже не кровью, а осколками льда.

— А-а… — вырвалось из горла. Не крик. Хриплый выдох, оборванный на полуслове.

Колени подогнулись. Но я старалась держаться.

Рука сама потянулась к груди, сжимая ткань рубашки над сердцем. Пальцы впились в кожу — пытаясь удержать то, что ускользало.

Иаред обернулся.

Не шагнул ко мне.

Бросился.

Его тело пролетело через комнату. Он подхватил меня за миг до того, как мое сознание померкло, а мой висок должен был врезаться в острый угол стола. Его ладонь — горячая, дрожащая — легла между моей кожей и деревом. Я почувствовала, как его костяшки ударились о столешницу. Глухо, больно. Но он даже не вздрогнул. Только прижал меня к себе.

— Ингрид! — его голос сорвался. Не от страха. От того, что внутри него что-то ломалось вместе со мной.

Я с трудом открыла глаза, видя бледность его лица. А потом темнота.

— Лёд… — прохрипела я, погружаясь в темноту. Губы онемели. Слова выдавливались с трудом, будто холод заморозил губы. — В сердце… Он… растёт…

Его руки подняли меня — бережно, как хрустальный сосуд, покрытый трещинами. Я чувствовала, как его пальцы впиваются в мою спину — не от страсти, а от отчаяния удержать то, что уже ускользает.

Он нес меня к кровати. Каждый шаг отдавался в моей груди глухим эхом — будто сердце билось уже не в грудной клетке, а где-то далеко, под вечной мерзлотой.

Император уложил меня на простыни. Его ладонь легла мне на лоб — горячая, влажная от пота. Я почувствовала, как тепло пытается проникнуть сквозь лёд. Но лёд не отступал. Он разрастался.

— КЛЕОФА!!! — рык разорвал тишину дворца. Не императорский приказ. Крик раненого зверя, теряющего своё сокровище.

Но я уже не слышала шагов за дверью.

Я чувствовала только лёд. Как он ползёт по венам, как замораживает пульс на запястьях, как сковывает горло. И в этой тишине, в этом онемении, я впервые за дни почувствовала страх.

Не страх боли. Страх вечности без боли. Без боли, без любви, без страдания, без чувств.

Глава 37. Дракон

Ничего. В её груди не было боли. Не было ничего. Ледяная пустошь. Дракон чувствовал это. Словно её душа отгородилась от меня ледяной стеной.

Я обнял её. Руки сами нашли её плечи — горячие, дрожащие, родные. Мои пальцы впились в кожу под тонкой тканью рубашки со всем отчаянием, на которое ещё было способно мое сердце. Словно этим прикосновением я мог доказать себе: она ещё здесь. Ещё моя. Ещё жива.

Губы коснулись её виска. «Вспомни, что ты моя… Прошу тебя… Вспомни…» — мысленно шептал я, пытаясь согреть её руками, дыханием.

— Прости меня, — прошептал я. И каждое слово было ножом, вонзающимся в мою собственную грудь. — Прости, моя маленькая королева… Я допустил ошибку… Страшную ошибку…

Я говорил о брате. О вине. О белом пятне, которое застилало мне глаза. Но правда была проще и страшнее: я выбрал честь империи вместо веры в неё. И этим выбором убил то, что любил больше жизни.

Я вдохнул её запах — слабый, призрачный, под слоями льда и страха. И в этот момент дракон внутри меня взревел.

Не от любви. От голода.

Его память — древняя, животная — вспыхнула картинами: её стон, вырванный из горла моими поцелуями в темноте; изгиб её спины под моими ладонями, когда я прижимал её к стене у камина; белые колени, обхватывающие мои бёдра в предрассветной тишине; солёный вкус её кожи под моими губами, когда я целовал пульс на её шее до посинения.

«Моей девочке сладко…» — изнывало сердце тогда, когда я погружался в неё снова и снова, чувствуя, как её тело сжимается вокруг меня в сладкой агонии, как вырывается моё имя — хриплым, разорванным стоном, как дрожат её ресницы под моими губами в момент, когда мир взрывается белым светом наслаждения.

И сейчас её тело ответило.

И сейчас её тело ответило.

Оно выгнулось — плавно, непроизвольно, как кошка на ладони хозяина. Её бёдра прижались к моим штанам, и я почувствовал жар сквозь грубую ткань — тот самый жар, что когда-то заставлял меня терять рассудок.

Мои пальцы сами потянулись к её талии, впиваясь в мягкую плоть под рёбрами, и тут же напряглась моя плоть — жёстко, требовательно, без разрешения разума. Кровь пульсировала в висках, в паху, в кончиках пальцев — каждая клетка кричала: «Она твоя. Забери. Сделай своим. Снова. Снова. Снова».

Возьми. Она твоя. По праву мужа. По праву истинности.

Дракон рвался наружу. Он хотел растопить лёд не поцелуями, а яростью: разорвать эту проклятую рубашку зубами, прижать её к стене, впиться губами в её шею, пока на коже не останутся синяки-печати моей собственности. Хотел чувствовать, как её ногти впиваются в мою спину, как вырывается из горла тот самый стон, что сводил меня с ума по ночам. Хотел погрузиться в неё так глубоко, чтобы лёд треснул от жара наших тел.

Я видел своё отражение в зеркале: челюсть напряжена до хруста, зрачки сужены в вертикальные щели, руки дрожат от желания разорвать эту грубую рубашку и прильнуть губами, пальцами, языком к её коже и ласкать её до тех пор, пока она не уснёт под утро на моей груди. Вспотевшая, зацелованная, измученная любовью.

Я бы так и сделал, но услышал ее смех. Холодный. Ледяной.

— Хочешь меня? — шёпотом спросила она.