Развод с императором. Лед истинности

Глава 45

— Нет! Себе! — в его голосе прозвучала твердость. — Шанс себе.

Он сжал мои руки — не грубо, а отчаянно. Его ладони горели, будто в них пылал внутренний огонь дракона, пытающийся растопить мой лёд. Я чувствовала, как его пульс бьётся под кожей — быстрый, четкий, словно у зверя, который преследует добычу.

— Пожалуйста, — прошептал он. Слово, которое никогда не слетало с уст императора. — Выпей…

— Зачем? — прошептала я, глядя на него. Сердце кольнуло болью, словно оно хотело снова чувствовать. Оно помнило, каково это — злиться до дрожи в коленях, ненавидеть до спазма в горле, любить до боли в каждой клетке тела. А сейчас я чувствовала себя пустой. И эта пустота начинала пугать.

— Чтобы снова стать красивой? — произнесла я, глядя на пробку. — Чтобы снова услаждать взгляд моего мужа? Или что? Стыдно императору, стыдно идти рядом со мной по тронному залу?

— Нет!

Впервые в голосе Иареда была резкость. Словно удар наотмашь. Словно пощечина словами: «Как ты могла такое подумать!».

— Я хочу, чтобы ты снова любовалась собой в зеркале, — прошептал он, и его голос сорвался на хриплый выдох. — Может, поможет… Может, это спасёт тебя… Послушай меня…

Он взял мои руки обеими руками.

— Ты умираешь, Ингрид.

Он произнёс эти слова тихо. Ни один мускул не дрогнул на его лице — только челюсть напряглась. Но глаза… глаза вдруг стали прозрачными. Словно серый лёд под тёмной водой — холодный, но хрупкий. В них отражалась не власть императора, а агония мужчины, который видит, как умирает его истинная, и не может ничего сделать.

— Я знаю, — произнесла я тихо. — Я слышала. Клеофа говорила. Лёд прорастает в сердце. Сначала корка. Потом вены. Потом — остановка.

— И что? — его голос дрогнул. — Ты ничего не хочешь с этим делать? Ты просто ляжешь и позволишь льду забрать тебя?

Я молчала. Пальцы впились в простыню — не от страха, а от внутренней борьбы. Что-то внутри цеплялось за край пропасти. Не надежда. Не любовь. Профессиональный инстинкт: умирать глупо. Есть ещё что-то, ради чего стоит остаться.

Иаред взял меня за подбородок. Его пальцы были тёплыми, почти обжигающими на моей ледяной коже. Заставил повернуться к нему. Заставил посмотреть в его глаза — серебристо-голубые, с вертикальными зрачками, в которых сейчас плескалась целая буря.

— Ты не хочешь даже попытаться? — спросил он, и в его вопросе прозвучало звенящее отчаяние. — Хотя бы ради того, чтобы снова почувствовать?

— Ради чего? — спокойно спросила я, переводя взгляд на окно. — Я же сказала, что моя душа больше ничего не чувствует… Поэтому я не могу ни плакать, ни огорчаться. Какой реакции ты от меня добиваешься? Чтобы я заплакала? Зарыдала, что я не хочу умирать? Что мне страшно? Что я боюсь?

Тишина в ответ.

— Хотя бы… — прошептал он, закрывая глаза. Ресницы дрогнули — влажные, тёмные. — Плачь. Кричи. Ненавидь меня. Бей. Царапай. Я согласен терпеть ненависть. Я согласен быть твоим мучителем, я готов… слышишь? Знаешь, что предложила Клеофа? Она предложила заставить тебя чувствовать боль… Что я мучил тебя…

Иаред сглотнул.

— Да, именно… И я почти согласился, — произнес он. — Я готов пойти на это, если это тебя спасет. Готов потом ненавидеть себя. Всё что угодно, но не этот… холод. Не эту пустоту.

Он открыл глаза. Смотрел мне в душу — туда, где лёд сковал всё живое.

— Прошу тебя… Попытайся. Не ради меня. Не ради империи. Не ради долга. Просто ради себя…

Его зрачки вытянулись — вертикальные щели, как у дракона перед прыжком. По руке поползла чешуя — тёмная, почти чёрная, с металлическим отливом. Когти впились в край одеяла, разрывая ткань. Но он не коснулся меня ими. Боялся. Боялся, что его прикосновение ранит то, что и так едва держится.

— Я не хочу тебя потерять, — прошептал он. — Не сейчас. Не так.

— Раньше хотел, — произнесла я, выдерживая взгляд дракона.

— Я никогда не хотел тебя потерять! — в голосе прозвенела сталь. — И даже если бы Клеофа не прибежала, я бы разбил окно…

Он замолчал.