Развод с императором. Лед истинности

Глава 22. Дракон

Я видел впереди только дверь её покоев — ту самую, в которую я вошёл с письмом в руках, с сердцем, полным яда ревности. Ту дверь, за которой начиналась её смерть.

Я ворвался внутрь. Уложил её на кровать. Мои руки предательски дрожали, и я боялся уронить её на пол.

Служанки метались вокруг камина, бросая в огонь поленья. Пламя вспыхнуло — жаркое, живое, человеческое. Но оно не коснулось её. Она лежала в центре комнаты, окружённая теплом, но сама была островком вечной мерзлоты.

— КЛЕОФА!!! — рявкнул я так, что со стен посыпалась штукатурка.

— Иду, иду, не реви как резаный, — проскрипела дверь, и в проёме возникла старуха.

Её мантия была испачкана, очки съехали на кончик носа, но в глазах горел огонь — не магический. Человеческий. Тот самый, что горит у тех, кто видел слишком много смертей и всё ещё надеется спасти хотя бы одну жизнь.

Она бросилась к Ингрид, которая даже не пошевелилась. Она просто смотрела в одну точку, словно её душа была уже не здесь.

— Что с ней? — нетерпеливо прошептал я, боясь услышать страшное. Сердце словно готовилось к ужасным новостям, поэтому сжималось внутри.

— Уйди, — фыркнула Клеофа, не отрывая взгляда от больной. — Не мельтеши. Ты же дракон — должен понимать: когда раненый зверь лежит в берлоге, в неё не лезут с вопросами.

— Да как ты смеешь! — голос сорвался на хрип. В нём не было гнева. Только усталость. Такая глубокая, что я чувствовал, как под лопатками начинает проступать чешуя — не для битвы, а для защиты. Для того, чтобы спрятать под ней то, что уже невозможно вынести.

— Смею! — Клеофа обернулась, и в её глазах вспыхнула та самая искра, что видела меня младенцем. — Я тебя из мамки вытаскивала. Я видела, как ты впервые превратился в дракона и чуть не сжёг тронный зал! Поэтому смею! Теперь садись в кресло и молчи. Или хочешь, чтобы она умерла прямо у тебя на руках?

Я опустился в кресло. Не сел — рухнул, как рушится гора после землетрясения. И стал смотреть.

На пальцы Клеофы, перебирающие воздух над телом Ингрид. На вспышки магии — синие, как зимнее небо, как её глаза, когда она смеялась. На подушку, где покоилась её голова.

Раньше шёлк наволочки тонул в её золотых волосах — густых, тяжёлых, ниспадающих до пояса. Я называл их своей сокровищницей. Каждую ночь её волосы струились по моим рукам, как жидкий металл. Я зарывался в них лицом и шептал: «Ты пахнешь булочками и цветами».

А сейчас…

Сейчас на подушке лежала голова с криво остриженными волосами — где-то длиннее, где-то короче, будто ножницы дрожали в руках палача. Она напоминала мальчишку-беспризорника, которого избили на задворках таверны. На виске — синяк от камня. На скуле — засохшая кровь. На шее — мозоли от цепи.

Я задохнулся. Не от горя. От внезапной, животной паники: я больше никогда не почувствую её волос под пальцами.

— Да, сильно ей досталось, — сглотнула Клеофа, закатывая рукава и тыкая пальцем в одну из своих татуировок. — Дядя, хватит мне тут бузить! Давай сюда свою магию. Она тебе всё равно уже не нужна! Кончай жмотиться!

Татуировка на её руке вспыхнула багровым. Клеофа проворчала: «Вот так бы и сразу, старый пердун. Мало того, что ты мне в наследство только больные колени оставил, так ещё и сейчас… Кхем!»

Я прижал ладони к лицу. Под пальцами чувствовалась влага. Но это были не слёзы. Пот. Холодный, липкий пот страха. Облегчение смешивалось с болью так, что я не мог их разделить. Она жива… Но что осталось от неё?