Развод с императором. Лед истинности

Глава 42

Впервые в жизни я не чувствовала темноты. Темнота превратилась во дворец изо льда — не в сказочный, как в «Снежной королеве», а в безжалостный, совершенный, где каждая грань отражала мою собственную пустоту.

Воздух не имел запаха. Время не имело течения.

Я стояла посреди зала, выложенного зеркальным льдом, и видела своё отражение: белоснежное платье из инея, струящееся по ногам, как дым; корона из хрусталя, впивающаяся в виски острыми шипами; лицо — бледное, безупречное, лишённое тени усталости или боли.

И я одна.

— Лёд стал толще, — донёсся издалека голос Клеофы, будто сквозь толщу воды. — Она умирает. Медленно.

Умирает.

Слово отразилось многократным эхом от ледяных стен, но не вызвало ни дрожи, ни спазма в груди.

Ничего.

Я наблюдала за собственной реакцией со стороны — как за экспериментом. Странно. Почему мне всё равно? Смерть должна была пугать. Должна была заставить сердце колотиться, ладони вспотеть, горло сжаться от ужаса. Но внутри тишина. Ни даже вопроса «почему?».

И вдруг — холодный укол в животе. Не боль. Осознание.

Это неправильно.

Не страх смерти. Страх того, что я принимаю её. Что лёд убедил меня: «Зачем бороться? Больно жить. Легко умереть».

И я поверила. Поверила его тонким граням, идеальным, холодным. А жизнь она неидеальная. Иногда теплая, иногда грязная… И я чувствовала, словно я по ней начинаю скучать. Скучать по хоть какой-нибудь эмоции.

Но вокруг был только безупречный лёд.

Я позволила ему сковать сердце, потому что это было проще, чем чувствовать предательство, унижение, боль от ударов камней по лицу.

И я поняла, что это была моя слабость. Я испугалась встретиться с болью, испугалась этой боли и… просто сделала себе моральную анестезию.

Что-то внутри сжалось — не сердце, оно спало под коркой льда. Что-то глубже. То, что помнило запах крови на руках после родов. То, что помнило крик женщины в палате, когда раскрытие достигло десяти сантиметров. Чудо рождения. Чудо спасения.

Странный, усталый восторг, когда уже не верил, что всё обойдётся. Но вот оно! Обошлось! И мама в порядке. Спит. И малыш на руках медсестры. А она улыбается. Так же устало, как и все мы. И ямочки на щёчках. А ещё недавно её лицо было серее стены.

И голос Лины Федеровны с её циничным: «Выгоришь быстро. Потом сердце, язва…»

И вспышка — яркая, обжигающая, как спирт на ране:

Анестезия.

Этот мир не знал её. Здесь не было эфира, хлороформа или даже магии, способной унять боль. Здесь рожали в агонии. Здесь резали без обезболивания. Здесь дети кричали от боли при простой перевязке.

А я знала. Я помнила принципы. Я могла… Я должна была попробовать свою магию… Да, это не наука, это другое. Но себя-то я смогла заморозить… И пока я замораживаю себя, кто-то кричит от боли, когда ему рвут зуб…

Лёд вокруг зашелестел — не ветром, а голосом. Тихим, ласковым, обволакивающим:

“Зачем? Тебе больно жить. Больно видеть чужую боль. Зачем возвращаться в этот мир, где тебя предали, обрили, избили камнями? Останься здесь. Здесь тихо. Здесь нет боли. Здесь ты — королева. Совершенная. Неприкосновенная!”

Я посмотрела на свои руки — прозрачные, синеватые от холода. На них не было крови. Не было царапин от камней толпы.

Но в мире ещё осталась боль других. Не моя. Чужая.

Та, которую я клялась облегчать ещё в белом халате, ещё в мире, где автоматы с кофе выдавали горькую дрянь, а жизнь превратилась в вечный поиск места, где можно зарядить телефон.

Я же врач.

Это не тщеславие. Не желание оставить след в истории. Это — долг.