Развод с императором. Лед истинности

Глава 43

Профессиональный, священный, выжженный в душе годами учёбы, ночными сменами, запахом хлорки и крови. Я не могла умереть, не попытавшись. Даже если попытка провалится.

Потому что где-то в этой империи женщина сейчас рожает с разрывами, кусая губы до крови, чтобы не кричать. Где-то ребёнок плачет от боли после ожога. Где-то солдат умирает от раны и от того, как ее выжигает зелье.

И я знаю, как это остановить.

В груди что-то хрустнуло.

Не метафора. Физический звук — тонкий, стеклянный, как ломающийся кристалл. По ледяному полу зала побежала трещина. Сначала тонкая, едва заметная. Потом — шире, глубже, с ветвями, как молния на небе. Она поползла к моим ногам, к сердцу, к самой корке, сковавшей мою душу.

“Нет, — прошептал лёд. — Не уходи. Здесь безопасно!”

Но я уже чувствовала другое: тепло. Не внешнее — внутреннее. Тёплую волну, поднимающуюся из глубины, из того места, где спал профессионал, врач, человек, который не мог пройти мимо чужой боли. Это инстинкт, рефлекс, долг.

Трещина расширилась. Лёд дрогнул.

И я открыла глаза.

Реальность ударила сразу: запах дыма от камина, тяжесть одеяла на теле, боль в виске от удара камнем — тупая, но настоящая. Надо мной склонились два лица: морщинистое, с кривыми очками на носу — Клеофа; и бледное лицо Иареда. Его глаза были красными, влажными, с тенями под веками, будто он не спал дни.

Он держал мою руку в своих ладонях, и я почувствовала его тепло сквозь ледяную корку на коже.

— Нужно попробовать, — прошептала я. Голос был хриплым, чужим, но слова — мои. Живые. — Анестезию… Я могу… Я знаю, как…

И впервые за дни я почувствовала — не боль, не радость, не любовь. Я почувствовала цель. Тонкую, как паутина над пропастью. Потому что она была не для меня. Я уже ничего не хотела.

Она была для тех, кто ещё не знал, что боль можно победить.

А лёд внутри молчал. Не исчез. Но отступил — на шаг. Достаточно, чтобы я снова смогла дышать.

Глава 44

— Тише, тише, не вставай, — прошептал Иаред, и его ладонь легла мне на плечо — не как приказ, а как мольба. Горячая. Дрожащая. Такая знакомая, что кожа под пальцами сама вспомнила, каково это — быть желанной.

В голосе тревога. Не императорская, не драконья — человеческая. Тревога за меня. За эту оболочку изо льда и молчания, в которую я превратилась.

Она должна была откликнуться в моём сердце. Должна была заставить его сжаться, как сжималось раньше, когда он шептал моё имя в темноте. Но сердце молчало. Под коркой льда — ни эха, ни отзвука. Только тишина.

Я опустила взгляд на свою руку. На запястье, где раньше пульсировала золотом драконья метка — символ нашей связи, нашей истинности. Теперь там лежал иней. Не простой — ажурный, хрупкий, будто кружево, вытканное зимним ветром. Каждый узор повторял форму метки, но вместо тепла — вечная мерзлота. Я провела пальцем по коже. Не почувствовала прикосновения. Только холод.

Клеофа сняла очки и стала устало растирать переносицу. Она выдохнула и с трудом поднялась с уголка кровати и направилась в сторону двери.

Мы остались с Иаредом одни.

Иаред не отводил от меня взгляда. Его пальцы скользнули по моей щеке — медленно, почти благоговейно. Я не отстранилась. Но душа — нет. И в этой пропасти между плотью и духом рождалась особая пытка: я чувствовала его тепло кожей, но сердце оставалось мёртвым камнем подо льдом.

— Помнишь, — прошептал он, разглядывая меня так, будто пытался прочесть правду в моих глазах, — ты спрашивала, могу ли я вернуть время вспять? Нет. Не могу.

Иаред замолчал. Глотнул воздуха, будто тот был пропитан ядом.

— Но я хочу исправить то, что сделал. Каждый шрам на твоей душе — мой. Каждая слеза, которую ты не пролила, — моя вина. Каждый удар камня по твоему лицу — я позволил его нанести.

Он повернулся к столику у кровати. Его движения были медленными, почти священными. Взял в руки небольшой флакон — старинный, из тёмного стекла, грани которого переливались.

— Это должно вернуть твои волосы, — произнес он, пока я держала флакон в руках.

Я не знала, что делать с ним, поэтому просто вертела его в руках.

— Зачем? — спросила я, чувствуя под пальцами грани. Флакон напоминал большой драгоценный камень с горлышком.

— Затем, — сглотнул Иаред, и в этом сглатывании была целая вселенная боли, — чтобы ты снова могла смотреть на себя в зеркало. Не с ненавистью. Не с презрением. А с тем, что было раньше — с любовью к себе. Я не могу стереть твою память. Не могу вернуть те минуты, когда ты стояла передо мной и кричала правду, а я… Я верил лжи. Но я могу исправлять всё. Понемногу. Постепенно. Шаг за шагом. День за днём. Просто дай шанс.

— Тебе? — произнесла я.