Развод с императором. Лед истинности

Глава 24. Дракон

Я сидел на полу башни, прислонившись спиной к каменной стене. Ладони прижимал к лицу — не чтобы спрятать слёзы, а чтобы остановить дрожь в челюстях. Под пальцами кожа пульсировала горячей волной: дракон внутри рвал грудную клетку изнутри, пытаясь вырваться. Но я держал его. Потому что если он вырвется сейчас — я сожгу эту башню дотла. А вместе с ней — последнюю надежду спасти её.

— Сколько ей осталось? — выдохнул я сквозь стиснутые зубы. Слова вышли хриплыми, обожжёнными изнутри. Я не мог произнести их раньше. Каждая секунда молчания была попыткой отсрочить приговор.

— Такие случаи… очень редкие, — наконец произнесла она. Голос старухи был тихим, лишённым обычной язвительности. — Когда стихия обращается против своего носителя… Это самоуничтожение души.

Я слышал шелест страниц старинных книг. Клеофа стояла возле своей библиотеки и листала книги. “Дядя! Заткнись! И не лезь в чужой разговор!”, - фыркнула она, когда я увидел, как магическая татуировка вспыхнула сквозь рукав ее одежды. “Я тебе почешусь, старый зануда!”, - огрызнулась Клеофа, ставя на полку одну книгу и беря другую.

— Вот нашла, как одна стихийница сама себя испепелила… Самовозгорание… Ее муж погиб, а она… Она… Короче, от боли сожгла себя сама. Огонь сжигает быстро, — Клеофа провела пальцем по изображению. — Лёд… Лёд убивает медленно. Сначала корка на сердце. Потом лёд проникает в сосуды. Замерзают вены. Останавливается кровь. И только тогда — остановка сердца. Без боли. Без крика. Просто… тишина.

Она подняла книгу. На пергаменте — женщина, объятая пламенем. Её лицо застыло в экстазе агонии: рот раскрыт в беззвучном крике, руки простёрты к небу, будто моля о пощаде у самой смерти.

— Могу объяснить на котятах. Есть котята, которые предрасположены к огню. Есть котята, у которых есть предрасположенность ко льду. И в случае, когда котенок нарочно или самопроизвольно направляет магию внутрь себя, он или сгорает, или замораживает себя… Нам повезло. Наш котенок не сгорел. Иначе бы сейчас ты рыдал над ее пеплом. Но это значит, что смерть просто откладывается. Сердце не сможет долго сопротивляться льду, - выдохнул Клеофа, яростно расчесывая “дядю”.

— А оно сопротивляется? - спросил я.

Я почувствовал, как под лопатками проступает чешуя. Не для битвы — для защиты. Тёмная, грубая, как кора мёртвого дерева. Она расползалась по спине, цепляясь за ткань плаща, впиваясь в кожу острыми краями. Это был не гнев дракона. Это был страх. Первобытный, животный страх потерять истинную.

— Видимо, да. Сейчас там корка. Но, судя по всему, ее что-то согревало… Какая-то мысль… Какое-то чувство, раз оно не замёрзло полностью, а лишь покрылось корочкой, - заметила Клеофа. — Понять бы, что это. И желательно побыстрее, пока лёд не пророс внутрь сердца…. А он прорастает.

“Слышь, старый комариный укус!”, - рычала она, расчесывая длинными ногтями светящийся знак.

— Был случай. Я слышала о нем. Мальчик. Тоже стихийник. Тоже ледяной. Заморозил себе сердце. Он умер за две недели… Никто не знал, в чем дело, пока маги не вскрыли тело. А там сердце во льду… - заметила Клеофа, скрипя и фыркая.

Она бросила книгу на стол и спрятала лицо в руках. От усталости.

Я опустил голову. В горле стоял ком. Я попытался вдохнуть и не смог. Воздух почти не проходил. Лёгкие отказывались расширяться. Это был отказ тела жить в мире, где она умирает по моей вине.

— Она может чувствовать? — выдавил я сквозь спазм в горле.

— Не знаю, — Клеофа отвернулась, пряча дрожь в руках. — Бывают случаи… когда лёд забирает всё. Даже память о том, каково это — чувствовать. Тогда человек становится пустой оболочкой. Ходит. Дышит. Но внутри — вечная зима.

Она подняла на меня взгляд. В её глазах не было жалости. Было что-то хуже — сочувствие того, кто уже видел подобное.

— Иди к ней. Поговори. Прикоснись. Посмотри — отвечает ли её тело на твоё тепло. Если да — есть шанс. Если нет…

Она не договорила. Не нужно было.