Запретное притяжение Альфы

Пролог

Мишель

Крики, везде были крики. Я зажмурилась, стоило ступить в темницу.

С ужасом наблюдаю, как люди отца творят свои зверства. Безжалостно убивают невинных людей, чьи крики боли режут воздух.

Ни капли сомнения, ни тени сожаления в их глазах. Дети, женщины, старики – они просто мишени, и для этих чудовищ жизнь ничего не стоит.

Мой желудок сводит судорога, подступает тошнота. Я сжимаю ладони так крепко, что ногти впиваются в кожу, оставляя полумесяцы боли.

Закрываю глаза, пытаясь отрезать себя от этого зрелища, но мертвые лица, искаженные ужасом, уже навечно запечатлены.

Закрываю и уши, прижимая ладони к вискам, лишь бы не слушать этих криков, этих предсмертных хрипов, что эхом разносятся по всей моей душе.

"Все будет хорошо, всё будет хорошо", — твержу себе, как безумная, шепотом. Но слова кажутся пустыми, бессильными. Я еле стою, ноги подкашиваются, а колени дрожат так сильно, что кажется, вот-вот грозятся подкоситься, и я рухну на землю, разбившись вдребезги. Сердце колотится в груди, норовящее вырваться наружу.

"Я выдержу, я смогу, я сильнее", — говорю сама себе, пытаясь натянуть на себя эту иллюзию стойкости. Но от каждого крика невинной души, от каждого нового, глухого удара или короткого стона, эта уверенность всё больше и больше падает, рассыпаясь мелким песком. Я чувствую, как растворяюсь, таю, превращаясь в ничто, а внутри меня растёт панический ужас.

Отец стоит рядом и довольно наблюдает, что вытворяют его люди. Пока его внимание не обратилось ко мне.

Он резко схватил меня за волосы. Дернул так сильно, что, казалось, вырвал прядь вместе с кожей, и, не давая опомниться, волок меня за собой, грубо, безжалостно. Каждое движение – пытка, кожа головы горит. Я спотыкаюсь, пытаясь удержаться на ногах, но его хватка железная, не отпускает.

— Смотри, смотри дрянь, что ты натворила! Смотри, я тебе говорю, что глаза свои бесстыжие прикрыла! — кричал от злости отец, его голос был хриплым, полным такой звериной, необузданной ярости.

Он тряс меня, словно тряпичную куклу, заставляя смотреть на то, от чего я так отчаянно пыталась отвернуться. Меня всю трясёт, неконтролируемая дрожь проходит по каждой клеточке. Хочется скрыться, раствориться в воздухе, исчезнуть, лишь бы не быть здесь, не видеть, не чувствовать. Вымыться от этого страха, от этой грязи, от этого ужаса, что пропитал меня до костей. Я задыхаюсь от подступившего отвращения, от бессилия.

Я думала, что поступаю правильно, слепо веря его словам, следуя за ним, помогая отцу уничтожать волков. Он вбил мне в голову, что это зло, что они угроза, и я, наивная, видела в этом долг.

Моя преданность была абсолютной, моя вера в его правоту – непоколебимой. Но как же я чудовищно ошибалась, когда поняла, для чего на самом деле я была нужна.

Они использовали меня как инструмент, чтобы потом их хладнокровно растоптать. Я была пешкой в его жестокой игре, и этот факт рвал меня на части.

— Неблагодарная! — Его голос, полный ярости, разорвал тишину, а мгновение спустя жестокий удар пришелся мне по лицу. Мир завертелся, боль пронзила щеку, отдаваясь звоном в ушах, и я рухнула на землю, как подкошенная.

Я судорожно схватилась за пульсирующую щеку, ощущая, как она мгновенно распухает, а внутри закипает нечто жгучее – уже не страх, а обжигающая, лютая злость. Мои глаза, полные этой жгучей злости, были обращены прямо к нему, к моему отцу, и, наверное, в них горело то же пламя, что и в его.

Он возвышался надо мной, огромный, угрожающий, и в его взгляде я вижу не только гнев, но и некое безумие, ужас — быть может, ужас перед моей непокорностью.

Я сглотнула, чувствуя, как ком застревает в горле, а привкус крови смешивается с привкусом отчаяния. Отползая назад, я инстинктивно пытаюсь создать хоть какое-то расстояние между нами, чтобы он больше не тронул, чтобы не бил. При маме он таким не был.

Но теперь.Теперь он бьёт каждый день, и каждый удар оставляет не только синяк на теле, но и рубец на душе.

— Ты самолично выпустила наших врагов, самолично, дала им возможность сбежать! — кричит отец, его голос звенит от бешенства, обвиняя меня в том, что я осмелилась поступить по совести.

— Женщины не виноваты! — крикнула я ему истошным голосом, он был хриплым, надрывающимся, но полным отчаянной правды.

Это был вызов, отчаянный протест против его безжалостности. Сквозь боль, сквозь головокружение, я поднялась на ноги, шатаясь, но все же держась. Провела тыльной стороной ладони по губе, смахнув кровь, которая продолжала течь, оставляя на коже красные разводы.

Отец скривился в жестокой усмешке. Это не была улыбка, а скорее гримаса презрения и торжества.

В этом выражении не было ни капли человечности, лишь холодная, хищная злоба.

Он резко преодолел разделяющее нас расстояние. Его рука, жесткая и холодная, впилась мне в шею, отрезая воздух.

Он развернул меня, с силой, не оставляющей шанса на сопротивление, лицом туда, где творились самые отвратительные зверства, туда, где убивали наших врагов. Воздух вокруг меня вдруг стал плотным, пропитанным запахом крови, криков и страха.

Я инстинктивно прикрыла глаза, пытаясь отгородиться от этого кошмара, но его пальцы, больно сжали мое лицо, впиваясь в скулы, оттягивая кожу, и заставляя открыть их. Веки медленно, мучительно разошлись, и перед моим взором развернулась картина, которая должна была остаться скрытой.

— Смотри! Смотри, это на твоей совести, дрянь! Ты выпустила тех, кого не должна была!— Его голос был полон яда.

— Благодаря этим женщинам мы бы столько добились! Он резко качнул меня, как тряпичную куклу, заставляя мои глаза фокусироваться на ужасе, происходящем внизу.

Я вижу, я вижу то, что так страшно смотреть, то, что выворачивает нутро и заставляет душу кричать. Вижу, как мучают людей, женщин, чьи лица искажены агонией, чьи тела скручиваются от боли, пока его воины безжалостно расправляются с ними. Каждый крик, каждый стон пронзает меня насквозь.

— Смотри, я сказал! — кричал папа, его слова буквально впивались в мою измученную психику.

Я вижу, как расправляются с теми, кто не виноват, и это осознание жжет сильнее любого удара.

С детства я вижу этот кошмар, с самого раннего возраста, когда другие дети играли, я наблюдала за жестокостью, с детства, и меня заставляли это делать, заставляли быть частью этого, заставляли смотреть, заставляли учиться, заставляли подчиняться. Чувство вины и бессилия давило на меня невыносимым грузом.

— Дрянь! — С этими словами он толкнул меня, и я упала вновь, ощущая резкий удар об землю, прижимая колени под себя, пытаясь свернуться в комочек, стать невидимой, исчезнуть. Воздух выбило из легких.

Но никакой эмоции не выдаю, я сильнее, сильнее этого всего. Он не увидит, как мне больно не видит, что моя душа плачет по тем невиновным волчицам.

— Все это из-за тебя! Ещё одна твоя выходка — он покачал пальцем прямо около моего лица.

— Я не посмотрю, что ты моя дочь, плутовка! Будешь наказана. Его слова были приговором, и в них не было ни капли отцовской любви, только холодное обещание боли.

— А теперь послужишь Миранде. Она давно тебя ждёт.

От его последних слов кровь застыла в жилах, превращаясь в лед. Миранда. Само это имя приводит в ужас.

Предвкушение встречи с ней всегда означало худшее, означало то, что я не хочу даже представлять.

Я отрицательно качнула головой, когда меня подхватили чьи-то сильные руки и понесли к Верховной. Мои ноги безвольно болтались, я была полностью лишена контроля. Страх вновь окутал меня, но это был не тот страх, что я испытывала. Страх не за себя, нет. За себя я давно не боюсь, боль и унижения стали привычной частью моего существования.

Этот страх был другим – это был страх за то, что заставят сделать. Страх быть принужденной к действиям, которые навсегда изменят меня, которые сделают меня такой же, как они, против моей воли, растоптав последние крохи моей души.

Меня резко втолкнули в просторный зал.

Дверь за спиной захлопнулась с глухим стуком, отрезая путь к отступлению. Свет факелов плясал на высоких стенах, отбрасывая причудливые тени, и воздух здесь был тяжелым.

Вся её свита, же собралась, их взгляды, полные любопытства и осуждения, впились в меня, заставляя внутренне сжаться. Я чувствую себя выставленной на всеобщее обозрение, зверем в клетке.

— Мишель, я так рада тебя видеть, голубушка, Противный, притворный голос Миранды обволок меня, заставляя кожу покрыться мурашками.

В нём звучит фальшивая слащавость, призванная скрыть хищный оскал. Я скривилась, не в силах сдержать гримасу отвращения, и это было мое единственное доступное неповиновение. Каждый нерв в моем теле сопротивлялся её мнимой ласке.

Никогда не склонюсь перед ней, никогда! — эта клятва горела внутри меня, вытравленная годами наблюдений. Я слишком хорошо видела, на что она готова пойти, какие гнусности совершить, лишь бы отобрать то, что ей не было даровано природой: неиссякаемую силу, истинное уважение.Её жадность была безгранична, и я не собираюсь становиться её очередной жертвой.

— Всё такая же гордая, Миранда выдохнула это с наигранным вздохом, её губы искривились в тонкой, ядовитой улыбке, но глаза оставались холодными и оценивающими.

В ответ я усмехнулась, скорее оскалилась, чем улыбнулась, и вскинула голову вверх, выставляя вперед разбитый подбородок. Мой взгляд встретился с её, не дрогнув. Пусть видит, я не боюсь, не боюсь её. Пусть видит, что она не сломила меня до конца, что внутри меня еще теплится искра сопротивления. Это был вызов, молчаливый и отчаянный, в самом сердце её логова.

— А у меня для тебя есть задание, сквозь полуприкрытые веки она бросила на пол, прямо у моих ног, свернутую карту. Она приземлилась с легким шорохом, но я не притронулась к ней, даже не обратила внимания. Мой взгляд был прикован к ней, к этой женщине. Любое её задание было ловушкой, и я не собираюсь показывать свою заинтересованность.

Миранда медленно перевела взгляд на моего отца.

— Бирон, твоя дочь совсем отбилась от рук. Мне уже доложили о том, что она сделала, её голос стал жестче, каждое слово было отточенным лезвием. Я судорожно сглотнула, чувствуя, как внутри все сжимается от упоминания о моем поступке, но выдержала её взгляд, не позволяя себе выдать ни единой эмоции, ни дрогнувшей ресницы, ни расширившегося зрачка. Мое лицо было маской, за которой бушевала буря.

Отец, стоявший чуть поодаль, мгновенно вытянулся в струнку.

— Она уже наказана, госпожа, пролепетал он, его голос был почтительно-покорным, полным подобострастия.

Я скривилась, чувствуя острый приступ тошноты. Эта вечная готовность унижаться, угождать ей, этот рабский блеск в его глазах – он всегда был таким, всегда мечтал ей угодить, заслужить её благосклонность, будто Миранда была богиней, а не кровожадной самозванкой. Этот контраст между моей ненавистью и его слепой преданностью рвал меня изнутри.

— Что-то не видно, ты смотри, пока я тебе даю шанс воспитать её, но до поры до времени, всё может измениться.

— А ты. Её взгляд приковался ко мне. В глубине её глаз плясало злорадство.

— Для тебя я приготовила новое задание, Миранда победно улыбнулась, и эта улыбка предвещала нечто ужасное. Внутри меня всё сжалось в тугой узел.

Я судорожно сглотнула, а мои ладони, предательски влажные, сжались до боли, пытаясь удержать ускользающее самообладание.

— Не бойся, тебе оно понравится. От этих слов, меня пронзил леденящий ужас. Стало не по себе.

В груди стало невыносимо душно.

***

Глубокая ночь окутала замок.

Царил глубокий, мертвенный покой. Все спят, кроме меня. Каждый шорох казался оглушительным, каждый вздох — предательски громким. Мое сердце колотилось, отбивая бешеный ритм в ребрах.

Осторожно, стараясь не издать ни звука, я начала спускаться со своего окна. Благо, моя спальня была на втором этаже, и это давало небольшой шанс.

Пальцы нащупывали шершавые выступы старой кладки, холодный камень царапал кожу, но боль была незначительной.

Каждый шаг вниз был риском, с каждой секундой страх быть пойманной нарастал, обжигая внутренности. Ещё немного, немного, — твердила я себе беззвучно, вкладывая в эти слова всю свою волю.

В голове крутится лишь одна мысль, жгучая, отчаянная: Лишь бы поскорее убраться отсюда, уехать, сбежать. Только одна цель — свобода, подальше от этого кошмара, от этой тюрьмы, от Миранды и её дьявольских планов.

А мысли, проклятые мысли, всё время крутятся около её поручения, от которого мне стало совсем не по себе. От самой идеи, от её жутких слов. Не могу, не хочу, не хочу делать того, что она попросит.

Эта просьба была настолько отвратительной, настолько противной всему моему естеству.

Пусть волки приносят столько бед и разрушений, пусть они сами по себе, но её просьбу, её извращенный приказ, я просто не могу выполнить. Не могу переступить через себя, через последние остатки совести.

Последний оступ, и мои ноги оказались на твердой, холодной земле. Приземление было жестким, но не боль, а облегчение захлестнуло меня с головой.

Еле отдышавшись, задыхаясь от напряжения, я вскинула голову вверх, осматриваясь.

— Быстрее, Мишель! — раздался шепот. Мой фамильяр, мой ворон, который всегда был рядом, подал свой голос, наполненный волнением.

Я слабо улыбнулась, ощущая прилив сил от его поддержки. Убедившись, что никто меня не видит, побежала.

Не оглядываясь, не задумываясь, просто вперед, в чащу леса.

Листья шуршали под ногами, ветви хлестали по лицу, но я не чувствую ничего, кроме бешеного желания подальше, лишь бы подальше отсюда. Сердце рвалось из груди.

А там будь что будет. Но сюда я больше не вернусь.