Запретное притяжение Альфы

Глава 24

Вальтер

Майк мерил комнату неровными, тяжелыми шагами. Туда и обратно. Скрип половиц под его сапогами ввинчивался мне в мозг, превращаясь в монотонную пытку.

Я сидел за столом, вцепившись взглядом в пожелтевшую карту, и мои пальцы сами собой выбивали по дубовой столешнице ломаный, неритмичный марш. Стук-стук. Стук.

Прошло три дня. Трое суток тишины, которая давила на плечи.

После того нападения ведьм, мы выжали из пленника всё, что могли, но его слова были лишь крохами намеки.

Мы удвоили патрули, но внутри меня все равно зудело чувство,которое не проходило.

— Думаешь, эта ведьма вновь взялась за старое? Майк остановился и посмотрел на меня. Его взгляд был тяжелым, в нем читалась та же усталость и скрытая тревога, что грызла и меня.

Я невольно скривился, чувствуя, как желчь подступает к горлу. Одной мысли об этом было достаточно, чтобы по телу пробежал неприятный холод.

Если она вернулась, если эта тварь снова вышла на тропу войны, то наши земли превратятся в пепелище раньше, чем мы успеем обнажить мечи.

Она может быть везде. Любой клочок моей земли, каждая деревня— всё под прицелом её безумия. И я не имел права забывать о Верховной.

— Я не думаю, Майк. Я чувствую, мой голос прозвучал глухо, почти хрипло. Я поднял глаза, и в них отразилось всё то бессилие, что я пытался скрыть.

— Она не из тех, кто умеет затаиться. Её сила. Она уничтожает всё, к чему прикасается.

Я встал, чувствуя, как внутри закипает ярость, которую больше не получалось сдерживать.

— Разве ты не видишь, что происходит? Моя земля, она не просыхает. Эти тучи, этот вечный морок, этот запах влаги в воздухе.

Я с силой обрушил кулаки на стол. Удар вышел таким мощным, что чернильница подпрыгнула, а по комнате разнесся гулкий, сухой треск. Стол сотрясся, и вместе с ним дрогнули мои руки.

— Я не позволю ей забрать то, что принадлежит мне.

— Отправь письма через мою сову Логану и Хьюго, мой голос прозвучал резко, ломая тишину кабинета.

— Пусть вывернут всё наизнанку, но начнут поиски. Мне нужны факты, а не догадки. И еще передай, чтобы усилили дозоры на границах. Сверх меры.

Я замолчал на секунду, чувствуя, как внутри ворочается глухое беспокойство.

— Пусть доложат обстановку в Верстрофе. Я должен быть уверен, что мой клан под надежной защитой, пока я торчу здесь. Свой клан я не подставлю под удар из-за этих ведьм.

Майк лишь коротко кивнул. Его губы были плотно сжаты — он понимал, что сейчас не время для лишних слов.

Когда за ним закрылась тяжелая дубовая дверь, тишина в комнате стала почти осязаемой. Я снова склонился над картой, и кончики моих пальцев впились в пергамент.

Где она может быть? В какой глубокой норе затаилась эта ведьма? Неужели за столько лет никто не смог учуять ее след?

Почему она сбежала? Я горько усмехнулся, глядя на рваные контуры лесов и гор.

Власть. Это единственное, что могло толкнуть ее на такой риск. Наверняка Верховная была для нее костью в горле, преградой на пути к безграничному господству.

Жажда силы выжигает в таких, как она, всё человеческое, оставляя лишь ненасытную пустоту.

Я отошел к окну, и тяжелые рамы жалобно скрипнули под моим напором. Холодный воздух ударил в лицо, но он не мог остудить тот жар, что полыхал в груди.

В мыслях, против моей воли, возник образ Мишель. Я сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. Мои кулаки сжались сами собой, до белых костяшек.

Ледышка. Гордая, упрямая девчонка. Она не показывалась мне все эти три дня. Исчезла. Неужели бегает от меня? Неужели ее холодная броня наконец дала трещину, и она поняла, какую глупость совершила, ослушавшись? Страх или стыд? Что именно заставляет ее прятать глаза?

В груди всё это время странно тянуло. Тупая, ноющая боль, которую я не мог объяснить. Мой зверь внутри вел себя не так, как обычно. Волк не просто злился — он метался, скреб когтями изнутри, тоскливо подвывая где-то на задворках сознания.

Будто он чувствовал угрозу, которую я еще не осознал.

Я нахмурился, и из горла вырвался невольный, утробный рык. Оскалившись своему отражению в стекле.

Мысли о ней стали моей персональной пыткой. За эти три дня Мишель не просто исчезла из виду — она поселилась в моей голове.

Я злился. Ярость клокотала в горле, горькая и густая. Но пугало другое: сквозь эту ярость пробивалось странное, почти болезненное желание снова столкнуться с ней взглядом.

Увидеть этот холодный вызов в ее глазах. Это было противоестественно. Я никогда, ни на секунду не позволял себе думать о ком-то другом. Мое сердце было заперто на замок, ключ от которого канул в вечность.

Я подошел к тяжелому резному шкафу. Мои пальцы, обычно уверенные и твердые, слегка дрогнули, когда я потянул за ручку.

В самой глубине, в потайном ящике, лежал он. Тонкий шелковый платок — единственное, что у меня осталось от моей истинной. Вещь, ставшая моим проклятием.

Я сжал ткань в кулаке, чувствуя ее почти невесомую нежность. Закрыл глаза и прижал платок к лицу, жадно, до боли вдыхая запах.

Этот аромат должен был быть для меня самым желанным, единственным воздухом, которым я дышу. Но я никогда его не услышу в живую, не увижу ее.

Внезапно перед глазами вспыхнуло лицо Мишель. Ее плотно сжатые губы, ее гордый разворот плеч, ее ледяное безразличие.

Я оскалился, и из груди вырвался хриплый, надрывный звук, похожий на стон раненого зверя.

Моя истинная, ее запах ускользал, становился призрачным, почти неразличимым.

Мишель. Она врывалась в мои мысли без стука, бесцеремонно вытесняя тени прошлого.

Зубы скрипнули так, что боль отозвалась в висках. Это просто злость. Ничего больше. Обычное раздражение вожака, чья власть была поставлена под сомнение какой-то девчонкой.

Она перечит мне, она смеет избегать меня, она ломает мой порядок — вот и всё. Я должен подавить этот бунт, вырвать это неповиновение с корнем.

Раз она не хочет прийти сама, раз она трусливо прячется за закрытыми дверями, значит, я сам приду к ней. Я заставлю ее смотреть мне в глаза, пока она не осознает тяжесть своей вины. Я выжгу это упрямство своим присутствием.

Рывком я схватил кафтан, набросил его на плечи, едва не выдрав пуговицы. Каждое мое движение было пропитано темной, тяжелой решимостью.

Я не шел — я чеканил шаг, и звук моих сапог по коридорам дома казался ударами молота.

Пусть она агрится, пусть ненавидит, пусть захлебывается своей злостью — мне плевать. Она обязана выслушать меня. Она обязана подчиниться.

Я дошел до ее дома, едва сдерживая рык, рвущийся из самой груди. Гнев вел меня вперед.

Я не стучал — я просто рванул на себя дверь, и она с грохотом ударилась о стену, возвещая о моем приходе.

Я ожидал увидеть ее гордой, колючей, готовой к новой схватке, но встретила меня гнетущая, ватная тишина. В гостиной не было ни души.

Я уже нахмурился, чувствуя, как внутри закипает досада, и хотел было развернуться, чтобы уйти, решив, что ее нет. Но тут до моего слуха донесся звук, который заставил меня прирасти к месту.

— Бабушка это ты? — голос Мишель был едва узнаваем. Тихий, сиплый, лишенный всякой силы.

Мое сердце на мгновение пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдавая тяжелым гулом в ушах.

Я сглотнул, чувствуя, как во рту становится горько. Сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, я двинулся на звук. Мои шаги, тяжелые и решительные, теперь казались мне самому слишком громкими в этой болезненной тишине.

Я толкнул дверь в ее спальню. Осторожно, почти неслышно, и замер на пороге, пораженный увиденным.

Мишель лежала на кровати, и в этот миг она казалась совсем маленькой и беззащитной.

Ее кожа стала пугающе бледной, а вокруг глаз залегли глубокие тени. Темные волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь разметались по подушке спутанным шелком. Ладони ее бессильно покоились на животе, судорожно сжимая край одеяла.

Воздух в комнате был пропитан тяжелым, густым запахом сушеных трав — полыни, зверобоя.

На тумбочке у кровати громоздились склянки, мази и ковш с водой, а рядом лежали окровавленные бинты. Этот вид крови — ее крови — ударил по моим чувствам сильнее, чем любой клинок.

— Бабушка поможешь перевязать? — она не открывала глаз, ее ресницы мелко дрожали.

— Рана вновь кровит. Карен говорила, что так и будет,надо больше времени, чтобы прошло.

Ее слова эхом отозвались в моей голове. Брови взметнулись вверх, а внутри всё похолодело.

Ярость, которая гнала меня сюда, испарилась в одно мгновение, оставив после себя лишь выжженную пустоту. Значит, вот почему ее не было. Пока я бесился, сгорая от собственной гордыни и злости, она медленно угасала здесь, борясь с раной, которую получила во время боя. Вот почему она не выходила на улицу.

Мой внутренний зверь, еще мгновение назад готовый рвать и метать, жалобно скулил, поджимая хвост. Глядя на ее вздрагивающие губы, я почувствовал, как к горлу подкатывает ком.

Сжал кулаки, зажмурившись. Странное чувство, такое странное чувство внутри.

— Значит, вот почему у тебя было такое состояние — слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел их взвесить.

Из самой глубины груди вырвался низкий, утробный рык. Я не хотел рычать на неё, но зверь внутри меня бесновался, не в силах вынести собственной слепоты.

Мишель вздрогнула всем телом. Её глаза — огромные, полные лихорадочного блеска — резко распахнулись. В них отразился первобытный страх, смешанный с чистейшим изумлением. Она замерла, боясь даже вздохнуть, и я видел, как мелко дрожат её бледные губы, как зрачки хаотично бегают по моему лицу, пытаясь разгадать мои намерения.

Она сделала слабую попытку приподняться, опираясь на локти, но я видел, каких усилий ей это стоит. Каждый сантиметр её движения отдавался во мне глухой болью. Я не дал ей шанса скрыться или отвернуться.

Память услужливым вихрем пронесла перед глазами сцены недавней битвы. Я ведь видел! Видел, что она ведет себя странно. Заметил, как она тяжело переставляла ноги, как предательски дрожали её пальцы, сжимая оружие, как она шаталась.

Но я решил, что это просто страх. Я презирал её за эту мнимую трусость, считал слабой девчонкой, которая не вынесла запаха крови.

А она истекала этой самой кровью, но продолжала идти. Она не сдалась, не упала, не попросила о помощи. Она несла свою боль в одиночку, пока я поливал её презрением.

Мишель с трудом сглотнула, её рука дрогнула, когда она попыталась убрать прилипшую к влажному лбу прядь волос за ухо. Я стоял и смотрел на неё — такую растерянную, такую пугающе хрупкую. Её крошечные кулачки впились в одеяло, она натянула его выше, почти до самого подбородка, словно эта тонкая ткань могла защитить её от моего взора, от того, что я увижу.

Не спрашивая разрешения, я прошел вглубь комнаты. Каждый мой шаг заставлял половицы скрипеть. Я осматривался, и моё сердце сжималось от странного чувства, похожего на нежность, которую я так долго гнал от себя.

Маленькая, уютная спальня. На стенах висели картины — наброски, полные жизни и какой-то тихой грусти. На столе в вазе стояли цветы, их головки уже начали склоняться к столу. И книги, их было так много. Стопки на полу, на полках, на столе.

Я подошел к её столу, осторожно коснувшись пальцами корешка одной из книг.

Мне вдруг отчаянно, до боли в висках, захотелось узнать, о чем она думает, когда остается одна. Чем живет эта «ледяная» особа, когда снимает свою маску безразличия?