Запретное притяжение Альфы

Глава 11

Вальтер

Тяжелый дубовый стол вздрогнул, когда я с глухим стуком бросил на него меч. В тесном пространстве выделенного нам дома мне было душно; стены словно сжимались, пропитанные запахом старой древесины и пыли. Я с силой взъерошил волосы, чувствуя, как под кожей все еще перекатывается остаточное напряжение от нашей стычки.

Эта женщина она была сущим наказанием. Каждое её слово, каждый вызывающий взгляд — как искра. Она раздражала меня одним своим существованием, своей непокорностью, тем, как дерзко вскидывала подбородок, глядя мне прямо в глаза. Гордая, колючая, невыносимая. В моем мире всё было просто: сила определяла порядок. Но она она не вписывалась ни в одно правило.

Майк вошел через несколько минут, его тяжелые шаги отозвались во всем доме. За его спиной, семеня и робко озираясь, вошла пожилая женщина в чистом фартуке. Я невольно нахмурился, скрестив руки на груди. Мои плечи едва умещались в дверном проеме, и я видел, как старушка вздрогнула, наткнувшись на мой взгляд.

— Здравствуйте, Глава... — пролепетала она, низко кланяясь.

— Вы что-то хотели? — мой голос прозвучал резче, чем я планировал, по-волчьи рокочуще.

Майк лишь пожал плечами, в его глазах промелькнула тень усмешки.

— Мишель отправила её, — пояснил он, опираясь о косяк. — Сказала, чтобы убрались здесь и приготовили нам поесть.

Я замер. Неужели? Эта строптивая девчонка решила проявить гостеприимство после того, как едва не прокляла нас всех на пороге? Или это еще одна её игра?

— Хорошо, бросил я, не глядя на женщину. — Майк, на выход.

Я вышел на крыльцо, жадно вдыхая прохладный вечерний воздух. Снаружи было спокойнее. Мои воины уже рассредоточились поблизости: кто-то проверял амуницию, кто-то просто разговаривал. Их присутствие успокаивало — это была моя стая.

Я облокотился о старые перила, глядя на тонущую в сумерках деревню. Майк встал рядом, глядя в ту же сторону.

— Что узнал? — спросил я, не оборачиваясь.

Друг помолчал, собираясь с мыслями.

— Всё то же самое, что плел старик Эдгар. Никаких следов других ведьм, никаких подозрительных визитов. Деревня живет тихо.

Он сделал паузу, и я почувствовал, как он усмехнулся.

— Мишель их всех устраивает. Больше того, её здесь буквально обожают. Лелеют, любят.

Я криво усмехнулся, чувствуя, как внутри закипает странная, горькая смесь иронии и недоверия.

— Лелеют, значит? — ядовито повторил я, сжимая дерево перил так, что оно жалобно хрустнуло.

Я смотрел на огни в окнах, и перед глазами всё еще стоял её силуэт на фоне бушующего моря. Она была загадкой, которую я не просил, но которую теперь просто обязан был разгадать. И это бесило меня больше всего.

— Интересно, за какие такие заслуги дали руководить целой деревней какой-то девчонке? — ядовито бросил я, не в силах унять зуд раздражения.

— Чем она их взяла? Красивыми глазами или сладкими речами? В моем мире власть добывают кровью и силой, а не поклонами.

Я никак не мог угомониться. Мой внутренний зверь глухо ворчал, чувствуя в этой женщине угрозу, которую не мог понять.

— Ну как за какие, Глава— внезапный голос заставил нас с Майком синхронно вздрогнуть и выпрямиться.

Мы так увлеклись своим недовольством, что позорно пропустили появление старушки. Она вышла на крыльцо, неся в руках расшитую скатерть, и принялась энергично её вытряхивать.

Пылинки заплясали в лучах заходящего солнца. Мы с другом переглянулись.

— Мишель наша — душа этой земли, — бабушка мило улыбнулась, глядя на нас с лукавым прищуром, а затем тяжело вздохнула, словно погружаясь в воспоминания.

— Она добрая, умная, статная. К людям — всегда с открытым сердцем. Что еще нужно, чтобы за тобой шли?

Она остановилась, прижимая скатерть к груди.

— Мальчика она спасла, тихо добавила она, и её глаза подернулись дымкой печали и гордости.

— Дети на море резвились, лето было и вдруг шторм. Волны поднялись выше крыш, затянули одного сорванца соседского. Мужики наши— она горько усмехнулась, — ныряли, пытались, да куда там! Море его уже забирало. А Мишель она не думала. Просто сбросила плащ и прыгнула в эту ледяную бездну. Мы все на берегу замерли, думали — конец ей.

Старушка прикрыла глаза, и я на секунду представил эту картину: бушующий свинец воды и тонкий силуэт женщины, бросающейся в самую пасть смерти.

— Долго её не было. Мы уже оплакивать начали, прошептала она.

— Но она выплыла. Тянула его на себе, из последних сил,уставшая, но живая. И его живого принесла. После этого к ней уважение не просто выросло — оно в кровь нам вошло.

Эдгар видел в ней искру, учил её всему, что сам знал. Мы сами ему сказали: «Учи её, старик, лучшей замены не найти». Такую, как она, еще поискать надо — и в огонь, и в воду прыгнет за своими.

Я слушал, и внутри меня что-то неприятно кольнуло. Это было не просто уважение, это была преданность, которую не купишь и не выбьешь силой.

— И вас не волнует, что она— я запнулся, подбирая слово, — что она без своей сущности? Что в ней нет зверя? Что она, по сути, ущербна в этом плане?

Бабка вдруг тепло улыбнулась и, прежде чем я успел отстраниться, похлопала меня по плечу.

— Так а в чем она виновата-то, сынок? С детства так — сущности нет, пустота там, где у вас зверь рычит. Но она смогла выстоять. Не сломалась, не озлобилась на мир за то, чего лишена. Наоборот, это в ней еще большее уважение вызывает. Она — человек, прежде всего. А хороший человек — это поважнее любых клыков будет.

Старуха подмигнула нам и, шурша юбками, ушла обратно в дом.

Я стоял на крыльце, сжимая перила до хруста. «Человек…» — эхом отозвалось в голове. Мой мир строился на доминировании сущности, на силе волка.

А эта женщина правила, не имея ничего, кроме собственного духа и воли. Это пугало и восхищало одновременно.

— Теперь понятно, почему её здесь едва ли не боготворят, Майк негромко присвистнул, качая головой.

— Прыгнуть в такой шторм без оборота, без когтей и силы зверя. Это либо истинное благородство, либо чистое безумие.

Я ничего не ответил, но внутри всё сковал ледяной спазм. Стоило мне закрыть глаза, как воображение против воли рисовало одну и ту же картину: хрупкая фигура в темной воде, яростные волны, накрывающие её с головой, и этот момент, когда она исчезает в пучине.

Сердце сжалось так резко и болезненно, словно это я сам тонул в той ледяной бездне, не в силах вздохнуть. Это было странное, пугающее чувство — сопереживание женщине, которую я считал врагом. Оно жгло изнутри, просачиваясь в кровь горьким ядом.

— Что еще? — резко переспросил я, стараясь сбросить это наваждение. Голос прозвучал хрипло. Мне нужно было занять мысли чем-то другим. Только бы не думать о её глазах, в которых, оказывается, плескалось такое мужество.

Майк понял мою попытку сбежать от темы, но подыграл.

— Хьюго письмо прислал. Они с Логаном продвигаются дальше на север, зачищают периметр. Пока всё тихо, но они вошли в зону старых разломов

Я криво усмехнулся, стараясь вернуть себе привычную маску сурового вожака.

— Главное, чтобы эти двое делов не натворили. Знаю я их: сначала бьют, потом спрашивают, кто идет. У Логана терпения меньше, чем у голодного щенка.

Майк негромко рассмеялся, взъерошив свои светлые волосы. Его смех на мгновение разогнал тяжелую атмосферу, повисшую над крыльцом. Но веселье быстро угасло, сменившись чем-то тревожным и серьезным. Он замолчал, глядя на меня слишком пристально.

— Ты как, брат? — вопрос Майка прозвучал внезапно.

Я тяжело сглотнул, чувствуя, как в горле встает сухой ком. Я знал, о чем он спрашивает. Он единственный, кто имел право задавать этот вопрос, и единственный, от кого я не мог просто отмахнуться.

— Нормально, отрезал я, устремив взгляд в сторону леса, где уже сгустились непроглядные тени.

— Опять думаешь о былом, Майк сделал шаг ко мне, его голос стал тише.

— Тебе нужно прекратить, Вальтер. Ты сам себя загоняешь в клетку, из которой нет выхода. Остальные, может, и видят в тебе только непроницаемую стену, но не я. Я твой близкий друг. Я вижу тебя насквозь и знаю, когда тебя штормит похлеще, чем то море.

Он положил руку мне на плечо, и я почувствовал его поддержку, но она не приносила облегчения.

— Ты должен успокоиться. Должен принять. Истинную уже не вернешь. Значит, так было предначертано богами. Значит, так было нужно.

Я молчал, скованный холодом. Я смотрел вперед, но видел не деревню, а туманную пелену прошлого. Майк был прав, чертовски прав, но его слова резали по живому. Она была создана для меня. Каждая частица моей души звала её, искала в каждом встречном запахе, в каждом вздохе ветра.

Разве я мог просто вычеркнуть эту память? Я даже лица её не знал — та роковая ночь стерла всё, оставив в моей памяти лишь вспышку ужаса и её испуганные, расширенные от боли глаза. Эти глаза преследовали меня в кошмарах, они были моим личным адом. И сейчас, здесь, глядя на закат в чужой деревне, я чувствовал, как эта старая рана вновь начинает кровоточить.

— Истинная, прошептал я едва слышно.

— Майк, как можно отказаться от того, что было частью тебя самого?

Я чувствовал, как внутри меня зверь скребет когтями по ребрам, требуя невозможного — вернуть то, что безвозвратно кануло во тьму.

Майк тяжело вздохнул, и я почувствовал, как его ладонь, на мгновение сильнее сжала моё плечо. В этом жесте было всё: и сочувствие, и молчаливое предостережение, которое мы оба понимали без лишних слов.

— Я понимаю тебя, брат,— голос Майка стал низким, почти рокочущим.

— Но ты сам знаешь, чем это грозит. Волк без пары, застрявший в прошлом, рано или поздно теряет рассудок. Ты хочешь просто сойти с ума, превратиться в обезумевшего одиночку? Ты еще молод, Вальтер. Твоя кровь горяча, твоя сила велика. Ты встретишь ту, которую сможешь полюбить сам, своим выбором, а не только по зову крови.

Он замолчал на секунду, вглядываясь в мои глаза, словно пытаясь вытащить меня из той бездны, в которую я добровольно погружался.

— К тому же, тебе нужно потомство, Майк произнес это слово как приговор.

— Ты — Глава. Ты — Альфа. Твой род не может прерваться на тебе. Кто займет твоё место? Кто поведет стаю дальше, когда придет время? Твои обязанности перед людьми выше, чем твоя скорбь.

Я поджал губы так сильно, что они превратились в тонкую бледную линию. Каждое его слово попадало точно в цель, вскрывая пласты ответственности, которую я нес на своих плечах. Я всё это осознавал. Каждую секунду своего правления я помнил о долге, о крови, о будущем. Но сердце, сердце было глухим.

Внутри всё выло от невыносимой, тупой боли. Сама мысль о том, чтобы впустить кого-то другого в свою жизнь, занять место той, «другой», казалась мне чудовищным, гнусным предательством.

Как я могу смотреть в глаза другой женщине, если в моей душе всё еще горит алтарь той, которую я не успел спасти? Я даже не увидел её лица в ту проклятую ночь. Только хаос, огонь и эти глаза глаза, полные первобытного ужаса, застывшие в моей памяти.

Но самым странным и мучительным был её запах. Прошли годы, я сменил сотни мест, омывался в тысячах рек, но аромат её запах — застрял в моих легких. Он не выветрился, не потускнел, не исчез. Иногда, в тишине ночи, мне казалось, что он окутывает меня, напоминая о том, что я потерял, даже не успев обрести.

— Ты говоришь о будущем, Майк, — наконец выдавил я, глядя на то, как последние лучи солнца тонут в темной зелени леса.

— А я чувствую себя так, будто я заживо похоронен в этом самом «будущем». Как я могу дать жизнь кому-то другому, если моя собственная жизнь оборвалась в ту секунду, когда я почувствовал, как её нить обрывается где-то там, во тьме?

Мой голос дрогнул, и я резко отвернулся, не желая, чтобы единственный друг видел ту слабость, которая сейчас разрывала меня на куски. Быть Альфой — значит быть сильным для всех, но кто будет сильным для самого Альфы, когда его мир превращается в пепел?