Запретное притяжение Альфы

Глава 47

Вальтер

— Что ты сказал?! — зарычал я, и в этом звуке уже не было ничего человеческого.

— Мишель, дочь Бирона— хрипел он, вцепляясь в мои руки, его лицо начало синеть.

— Черноволосая, глаза цвета моря, высокомерная дрянь. Он приказал прочесать каждую деревню, перевернуть каждый камень! Он сожжет этот мир, но найдет её!

Я сжимал его горло всё сильнее, чувствуя, как пульсирует жилка под моей ладонью. Внутри меня разверзлось жерло вулкана. Пожар ярости, предательства и какой-то дикой, болезненной правды выжигал всё изнутри.

Мишель. Ведьма. Дочь моего самого заклятого врага.

Воздух стал густым, каждый вдох давался с трудом, обжигая легкие холодом и вонью гнили.

Мишель.

Это имя, которое еще вчера было для меня теплом и какой-то странной, необъяснимой надежды, теперь превратилось в раскаленное клеймо.

Ведьма. Дочь Бирона. Женщина, которую я подпустил к самому сердцу, оказалась ведьмой, которую я ищу столько лет.

В голове вспыхивали обрывки воспоминаний, но теперь они были отравлены. Каждая её колкая фраза, каждый дерзкий взгляд — это не был характер «простой деревенской девчонки». Это была маскировка. Она отсиживалась в той глуши. Она вела со мной игру, а я, как последний дурак, поддался её очарованию.

Злость, черная и тягучая, хлынула по моим венам, вытесняя остатки здравого смысла. Она врала. Каждое её слово, каждое прикосновение было пропитано ложью. Она соблазнила меня, чтобы ослабить мою хватку, чтобы я превратился в её ручного пса. Предательство жгло изнутри сильнее.

— Вальтер, успокойся! Майк пытался успокоить меня. Его тяжелая рука легла мне на плечо, пытаясь заземлить, остановить тот хаос, что я выплескивал в пространство вместе со своей аурой.

Я резко отпрянул, сбрасывая его руку. Мои глаза, я уверен, светились сейчас недобрым, яростным светом. Я снова повернулся к пленникам. Они уже не просто дрожали — они буквально вжимались в камни, пытаясь исчезнуть.

— МНЕ НУЖНА ВСЯ ИНФОРМАЦИЯ! — мой крик перешел в нечеловеческий рык, от которого со сводов посыпалась крошка.

— О ней! О её силе, о каждом шаге! ГОВОРИТЕ!

Я едва сдерживался.

— Она, она могущественная, захлебываясь слезами, прохрипел ведун.

— Она не просто управляет водой. Она топит всё живое. Она уничтожает целые поселения, не оставляя ничего, кроме грязи и трупов.

– Почему она сбежала, зарычал я, срываясь на них.

– Поругались они с Биром, все время она что-то требовала у него, поэтому и сбежала.

Я зажмурился. Перед глазами стоял её образ: голубые, как чистое небо, глаза, в которых теперь я видел не невинность, а бездонную, холодную пучину.

В груди не просто защемило — там словно ворочался ржавый нож, медленно проворачиваясь с каждым моим вздохом. Боль от осознания того, кого я пригрел на груди, была невыносимее любой пытки.

– Все в клане про нее слышали, ведьма, что поискать. Такие проделки совершала, столько плохого сделала. Деревни она топила все, это ее рук дело, сказал последнее, от чего у меня в ушах загудело.

– Это все, что мы знаем о ней. Про нее запрещают говорить, Бирон только общие черты рассказал, зол он очень.

Грохот железных решеток. Я вылетел из подземелья, едва не сорвав двери с петель, и тяжелый, кованый металл еще долго вибрировал, оглашая коридоры надрывным звоном.

Внутри бушевал первобытный хаос, неконтролируемая буря, которая грозила разнести мои ребра в щепки. Выскочив во двор, я замер, хватая ртом ледяной воздух, но он не приносил облегчения.

Пальцы, не слушались, когда я дрожащими руками рвал пуговицы на рубашке. Одна отлетела и со звоном покатилась по камням, но мне было плевать. Я распахнул ворот, подставляя разгоряченную кожу холодному ветру, но пожар внутри только разгорался. Удушье. Проклятое, липкое удушье предательства.

«Врала. Каждое мгновение, каждый вздох был ложью!»

Эта её история про потерянного волка.Боги, какой же я идиот! Как ловко она сплела эту сеть из своей лжи. Наверняка еле сдерживала свой смех, когда все это говорила мне в лицо.

Я вспомнил её взгляд в те моменты, когда мы были близки. Теперь я не видел в них нежности. Только холодный, расчет. Каждый её вздох, каждое робкое прикосновение — это был лишь фарс, искусная игра.

Вся эта её «любовь» была лишь способом обезоружить, чтобы потом ударить в самое незащищенное место. И она ударила. Наотмашь. С садистским наслаждением.

Я влюбился в ведьму. В существо, чье предназначение — уничтожать.

Я с силой запустил пальцы в волосы, едва не вырывая их с корнем. Челюсти сжались так, что зубы заскрипели, а в ушах стоял гул разрушающегося мира. Внутри всё трещало, лопалось и осыпалось пеплом. Моя гордость, моя вера, моя любовь — всё это было растоптано её ногами.

Майк стоял у меня за спиной. Он не лез с утешениями, и это было единственным, что удерживало меня от того, чтобы не сорваться на него.

Я зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна, и из этой тьмы сразу же выступилаона.

Перед глазами вспыхнул её образ в той проклятой деревне. Как мастерски она носила эту маску!

Притворялась испуганной, одинокой, своей. Она играла на моих инстинктах, заставляла меня чувствовать себя защитником, чтобы я сам, добровольно, опустил щиты.

Каждый её вопрос, каждая имитация невинного любопытства.

— «А не встречал ли ты её, Вальтер?», «А что ты сделаешь, если найдешь?» — всё это было продиктовано не заботой, а страхом. Она прощупывала почву, проверяла, насколько близко я подобрался к её истинному лицу. Она докладывала отцу о каждом моем шаге. Она все это время была на его стороне.

Зловещий, ломаный смех вырвался из моей груди, переходя в утробный рык. Я оскалился, чувствуя, как моя аура —вырывается наружу неуправляемым, удушливым маревом. Воздух вокруг меня задрожал, тяжелея от ярости, а камни под сапогами, казалось, начали крошиться.

Её план удался блестяще. Она не просто обманула меня — она уничтожила меня. Я проиграл эту битву в ту самую секунду, когда позволил себе утонуть в её колдовских, бездонных глазах. Я впустил врага в святая святых, отдал ей ключи от своей души, а она просто наплевала туда, смеясь над моей слабостью.

Боль в груди стала физической, будто кто-то медленно выламывал мне ребра изнутри. Это была не просто злость — это была агония предательства.

Внутри всё трещало по швам. Я открыл глаза. В них не осталось ничего, кроме холодной, беспросветной тьмы.

Когда буря внутри немного утихла, оставив после себя лишь выжженную пустыню, Майк заговорил. Его голос прозвучал глухо, почти осторожно, будто он боялся, что малейшая вибрация снова сорвет меня в пропасть.

— Что ты планируешь делать теперь, он встал рядом, его плечо коснулось моего, и в этом простом жесте было больше поддержки, чем в тысяче слов.

Я горько усмехнулся. Смех вышел надтреснутым, похожим на хруст сухих костей. Сердце не просто болело — оно ныло, пульсировало тяжелой, свинцовой кровью, требуя чего-то невозможного. Оно требовало, чтобы всё это оказалось дурным сном, чтобы она снова была той испуганной девушкой из деревни, а не обманщицей.

— Ничего, — выдохнул я.

Я медленно осел на землю, прислонившись спиной к холодной, шершавой стене. Камень холодил затылок, но этот холод был приятен — он хоть немного отрезвлял.

— Я не знаю, что делать теперь, Майк, признался я, глядя в пустоту перед собой.

Майк тяжело вздохнул и сел рядом со мной. Мы сидели так, два воина, раздавленные правдой.

— Я не ожидал этого, прошептал я, и мой голос дрогнул.

— Даже мысли не допускал, что такое возможно. Чтобы она, чтобы дочь Бирона, так близко.

— Ты не знал, кто она, Вальтер. Винить себя — последнее дело, Майк заговорил грозно, в его голосе прорезались стальные нотки.

— Все мы повелись на эту игру. Она обвела вокруг пальца целый клан. Мы все видели в ней жертву.

Я молчал, чувствуя, как внутри ворочается тяжелый ком.

— Убьешь ее? — вдруг спросил он, и этот вопрос прорезал ночную тишину,.Мое сердце пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что, казалось, оно проломит ребра.

Образ её лица — бледного, с теми самыми глазами, в которых я искал спасение — всплыл перед мысленным взором. Поднять на неё руку? Оборвать ту тонкую нить, что еще связывала меня с жизнью?

Я медленно, почти через силу, покачал правой головой.

— Нет, сказал я, и это слово далось мне тяжелее.

Майк молча кивнул, глядя куда-то вдаль, в сторону темнеющего леса. Он не осуждал, не спорил. Он понимал.

— После всего, ей не место рядом со мной, добавил я, закрывая глаза.

— Между нами теперь не просто ложь. Между нами реки крови моих братьев и её проклятое происхождение. Она не может быть частью моей жизни. Она будет в изгнании. Я отправлю ее туда, куда ей и не снилось.

Я чувствовал, как внутри меня что-то окончательно перегорело. Остался только пепел и холодный расчет воина, который потерял всё, кроме своего долга.

— Остальным ни слова, я произнес.

— Особенно Логану и Хьюго. Слышишь? Никто не должен знать.

Я зажмурился, и веки обожгло изнутри. Эта тайна теперь казалась мне раскаленным свинцом.

Альфа. Глава стаи. Тот, кто должен быть оплотом силы и чистоты крови и я, который не просто подпустил врага на расстояние удара, а впустил его под самую кожу.

Влюбился в ведьму.

В голове это звучало как смертный приговор, как немыслимое кощунство. В наших легендах оборотень и ведьма — это вечная война, это лед и пламя, которые никогда не соприкасаются, не уничтожив друг друга. А я нарушил все законы природы. Я искал тепло там, где таилась погибель.

Перед глазами стояла сцена нашего прощания. Я вспомнил взгляды своих воинов — суровые, непонимающие, тяжелые. Они видели всё. Они видели, как их вожак, их Альфа, смотрел на эту женщину.

Это было непростительно. Каждая секунда моей нежности к ней теперь казалась мне предательством по отношению к каждому брату, погибшему от рук её сородичей. От ее проклятой силы.

Как бы мне ни было трудно, как бы ни выло нутро, я должен был вырвать её из своей жизни. С корнем. С мясом. С душой. Ей не место рядом со мной. Теперь, когда я знал, чья кровь течет в её жилах, её присутствие стало бы ядом для всей стаи.

Но сердце, проклятый кусок кровоточащей плоти внутри груди совершенно не желал подчиняться разуму. Оно ныло, оно звало её, оно отказывалось верить в очевидное. Оно требовало вернуть те мгновения, когда мир казался простым и правильным, когда она была просто Мишель.

«Что же ты сделала со мной? — думал я, и горечь на языке стала почти физической.

— Зачем ты так искусно плела эту паутину? Каждое твоё прикосновение, каждый робкий взгляд, всё это было лишь частью игры?»

Я снова горько усмехнулся, чувствуя, как ярость начинает медленно вытеснять боль. Теперь всё сходилось. Каждое нападение её отца, каждая засада Бирона, из которой мы едва выбирались живыми — он всегда знал, куда бить. Потому что она была рядом.

Она не просто играла моими чувствами. Она использовала меня, нас. И теперь я стоял на руинах собственного доверия, осознавая, что самым слабым местом в обороне оказалось моей собственное сердце.

Я любил её. И попался.