Запретное притяжение Альфы

Глава 17

Вальтер

Я натянул на себя единственную добротную рубаху, которая у меня была — грубая ткань неприятно царапала кожу, отвыкшую от этого.

Рукава были чуть тесноваты в плечах, стесняя движения, и это раздражало. Последним штрихом стал меч. Его вес на бедре был привычным, почти родным; я коротким, резким движением загнал клинок в ножны, и этот сухой металлический щелчок прозвучал в тишине комнате.

А в голове то и дело всплывало лицо этой «льдышки». Я видел её растерянность, когда бросил те слова, видел, как дрогнули её ресницы и как на мгновение в глубине её глаз мелькнуло что-то живое, испуганное.

Я сглотнул, сжимая челюсти так, что зубы скрипнули. Какого черта я вообще о ней думаю? Эта женщина — холодная, высокомерная, идущая наперекор каждому моему приказу — не заслуживает ни секунды моего внимания. Она — всего лишь препятствие, которое нужно устранить или сломать. Но почему тогда внутри всё переворачивалось от воспоминания о её бледности?

— Собрался, брат? — голос Майка заставил меня вздрогнуть. Он зашел как раз вовремя, прервав этот поток ненужных мыслей.

Я коротко кивнул ему, окинув брата быстрым взглядом. Майк выглядел бодрым для человека. Но всегда таким был.

— Как обстановка? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал максимально буднично, без той бури, что бушевала внутри.

Майк хмыкнул, привалившись плечом к дверному косяку, и на его лице промелькнула насмешливая ухмылка.

Он в деталях пересказал мне реакцию Мишель на мои слова: как она побледнела, как сцепила руки, стараясь сохранить лицо. Я слушал его, и вопреки здравому смыслу, в груди кольнуло что-то, подозрительно похожее на беспокойство. Черт возьми, я действительно переживал! Это осознание ударило сильнее. Моё беспокойство за неё было слабостью, которую я не мог себе позволить.

— Люди собираются, вся деревня гудит, продолжал Майк, не замечая моей внутренней борьбы.

— Радуются, что праздник. Видимо, Мишель здесь ничего подобного не устраивала. Неудивительно, правда?

Я усмехнулся.

— Пусть радуются, отрезал я, поправляя пояс с мечом.

— Сегодня особенный вечер.

Я вышел из комнаты, чувствуя, как внутри закипает решимость. Если она хочет играть в войну, я покажу ей, как в ней побеждают. Но тот короткий проблеск боли в её глазах всё равно стоял перед моим взором, мешая дышать ровно.

Площадь встретила меня шумом, который я любил больше всего на свете — гулом живых человеческих голосов, не приправленных шепотом ужаса. Воздух здесь, казалось, стал гуще от запаха жареного мяса, смолистых факелов и эля. Люди смеялись. Искренне, открыто, запрокидывая головы к темнеющему небу.

Именно ради этого я и жил. Каждый раз, въезжая в новое поселение, я искал не покорности, а этого блеска в глазах.

Мой клан не должен задыхаться от горя, пока где-то на границах гремят мечи. Мои люди должны верить, что их правитель щит. Они должны доверять мне.

Я медленно шел сквозь толпу, и чувство гордости, тяжелое и горячее, разливалось в груди.

Я лично проверял каждый вершок своих земель, заглядывал в самые темные углы, чтобы убедиться: тени страха здесь больше нет. Для меня это не было обязанностью — это было смыслом. Все, что я делал, каждая капля пролитой крови, было ради них. Ради этого простого, грубого счастья.

Именно поэтому я доехал и сюда, ведь слышал про дальнюю деревню, мне нужно было убедиться, что здесь тоже все в порядке.

Рядом со мной широким шагом шли мои воины. Я заметил, как они расправили плечи, ловя на себе кокетливые взгляды местных девушек. Деревенские девчонки, раскрасневшиеся и нарядные, с любопытством и плохо скрытым восторгом поглядывали на моих парней. Я невольно усмехнулся.

«Ну что, Мишель, — подумал я с едким торжеством, — ты-то, небось, хотела, чтобы они вечно в девках ходили.

Она, со своим ледяным достоинством, наверняка презирала подобные вольности.

И тут, словно ядовитая змея, в голову прокралась странная, непрошеная мысль. Она ударила под дых так внезапно, что я на секунду сбился с шага.

«А есть ли у неё кто-то?»

Перед глазами возник её образ: тонкий стан, бледная кожа, эти губы, которые, кажется, никогда не знали чужих поцелуев.

Кто мог бы осмелиться прикоснуться к этой ледяной статуе? Был ли кто-то, кто видел её женщиной? Кто-то, кто расплетал её волосы в тишине спальни?

Я почувствовал, как пальцы сами собой сжались в кулак, а челюсть свело от резкого, необъяснимого приступа ярости. Мысль о том, что какой-то безродный выскочка или заносчивый аристократ мог касаться её, выжигала изнутри.

— Бред, прорычал я себе под нос, отгоняя это наваждение.

Почему меня это вообще волнует? Она — мой враг. Она — льдышка, которую я собираюсь разбить. Но пульс на шее бился неровно, и радость праздника на мгновение показалась мне фальшивой на фоне этого внезапного, темного пожара в душе.

— Приятная атмосфера, брат, Майк с силой сжал мое плечо, и его смех, густой и искренний, на мгновение заглушил музыку.

Я ответил ему тем же коротким, крепким жестом. Мы взяли со стола тяжелые глиняные кружки, до краев наполненные холодным элем.

Первый глоток был божественным — терпкая горечь обожгла горло, смывая липкое напряжение последних дней. Я смаковал этот вкус, чувствуя, как внутри разливается приятная прохлада.

— Все рады видеть тебя, Вальтер, продолжал Майк, обводя рукой площадь. — Ты для них теперь не просто завоеватель, ты — надежда.

— Ты прав, Майк. Люди действительно ожили.

Я видел это в каждом жесте. Страх, который лежал на этой деревне в день нашего прихода, испарился. Женщины, проходя мимо, низко кланялись, но теперь в их поклонах была благодарность, а не желание стать покорными. Некоторые, самые смелые, бросали на меня многозначительные взгляды, «строили глазки», кокетливо поправляя подолы своих простых платьев.

Я лишь криво усмехнулся про себя.

Они не знали, что мое сердце давно превратилось в выжженную пустыню. После гибели моей истинной в груди остался лишь пепел и стальной холод.

Я поклялся быть верным той, кого когда-то назвал своей, и никакой блеск девичьих глаз не мог растопить этот лед.

Как бы я ни пытался отрицать боль, память о ней была моим единственным сокровищем и моим проклятием. Она была создана для меня, а я — для неё. И эта связь не оборвалась со смертью.

Я нахмурился, чувствуя, как знакомая горечь подступает к горлу. Майк, словно прочитав мои мысли, часто заводил разговоры о будущем.

Он был прав: правителю нужны наследники. Моя кровь должна продолжиться, мой трон не должен опустеть. Но как делить ложе с кем-то, когда твоя душа наглухо закрыта на засов? Никто не мог достучаться до нее. Никто не мог заставить мое мертвое сердце биться чаще.

Чтобы отвлечься от гнетущих раздумий, я снова стал оглядывать толпу.

— Твоя проблема идет, внезапно прошептал Майк, едва заметно кивнув куда-то в сторону.

Я проследил за его взглядом и остолбенел. Дыхание перехватило, словно меня ударили под дых.

Там, среди простых деревенских стояла она.

Но сегодня она была другой. На ней было платье цвета зимнего рассвета — нежно-голубое, струящееся, оно облегало её тело так безупречно, что казалось её второй кожей.

Ткань подчеркивала каждый изгиб, каждую линию.

Но больше всего меня поразили её волосы. Обычно собранные в строгую, ледяную прическу, сейчас они были распущены.

Длинные, густые, они тяжелыми волнами спадали на плечи и стекали по спине почти до самой поясницы, поблескивая в свете факелов.

Я медленно перевел взгляд на её лицо и замер во второй раз. Глаза. В них больше не было того замороженного высокомерия. В них бушевал огонь. Настоящий, неистовый голубой пламень. Решимость, граничащая с вызовом, горела в её зрачках так ярко, что мне стало жарко.

Странное, забытое чувство шевельнулось в груди. Грудь сжалась в болезненном спазме, а пульс, который я считал давно угасшим, вдруг гулко и тяжело ударил в виски.

Я тяжело сглотнул, чувствуя, как в горле встал комок. Челюсти сжались до глухого скрежета зубов. Я злился на самого себя — за этот предательский спазм в груди, за то, как участился пульс от одного лишь взгляда на неё.

Это была просто женщина. Обычная, своенравная девчонка, которая имела дерзость пойти против моей воли. Я убеждал себя, что мое оцепенение — лишь следствие чистого удивления. Ведь я был уверен, что она проигнорирует приказ, как делала это сотни раз до этого, выказывая свое ледяное презрение. Но она пришла. Рискнула зная, что я буду здесь.

Она выглядела потерянной в этой шумной, ликующей толпе. Рядом с ней, щебетала девчонка помоложе, то и дело дергая её за рукав, но Ледышка, казалось, была в ином мире.

— Снова это выражение лица, пробормотал я сквозь зубы.

Её лоб прорезала едва заметная морщинка, губы были плотно сжаты. Вечно недовольная, вечно хмурая, словно всё вокруг было ей противно.

Мне вдруг до боли захотелось узнать: умеет ли она вообще улыбаться? Или её лицо создано лишь для того, чтобы отражать холод, гнев и эту невыносимую, колючую гордость?

— Она хороша, брат, голос Майка, пропитанный ехидством, вновь ворвался в мои мысли. Он стоял рядом, вальяжно привалившись к столу, и в его глазах плясали смешинки. Он видел мою реакцию, и это бесило еще сильнее.

— Ничего особенного, отрезал я, голос прозвучал резче и грубее, чем я планировал.

Майк лишь тихо усмехнулся, пригубив эль, и этот его смех был красноречивее любых слов.

Я же изо всех сил старался смотреть куда угодно: на факелы, на горы мяса на столах, на смеющихся солдат — но глаза, словно заколдованные, против моей воли вновь и вновь находили в толпе её голубое платье.

Я стал изучать её. Наблюдать за тем, как она держится. В её осанке было столько достоинства, столько грациозности.

И что самое странное — люди тянулись к ней. Жители деревни подходили к ней с робкими улыбками. Я видел, как они кланяются ей, как говорят какие-то хвалебные слова, как их лица светлеют при виде неё.

Она была для них защитницей. И это осознание жгло меня изнутри.

В груди снова болезненно кольнуло. Я не хотел признавать, что эта женщина, с её вечно хмурым взглядом и несломленным духом, начинает занимать в моих мыслях слишком много места.

Я должен прекратить это. Прямо сейчас. В ней нет ничего, что могло бы зацепить такого, как я.

Обычная девчонка с ледяным взглядом. Мое внимание к ней — лишь минутная слабость, вызванная усталостью и этим проклятым элем. Так я говорил себе, но пальцы, сжимавшие кружку, побелели от напряжения.

К нам подошел Эдгар. Старик так светился от гордости. Он низко поклонился, и на его лице, сияла искренняя, широкая улыбка.

— Как вам угощения, глава? — я усмехнулся, ловко закинув в рот кусок сочного дымящегося мяса.

— Потрудились на славу, дед. Уважаю, ответил я, и это была чистая правда. Я ценил порядок и труд, а здесь всё было организовано безупречно.

Эдгар выпрямился, вставая со мной вровень. Мы оба смотрели на площадь, где люди кружились в танце, забыв о невзгодах.

— Люди очень рады, тихо произнес он, и в его голосе проскользнула нотка грусти.

— Давно у нас не было такого праздника. Давно сердца не бились так легко.

Я прищурился, и мой взгляд снова нашел её фигуру в голубом.

— Мишель не устраивала такого? — мой голос прозвучал суше, чем я хотел.

— У нас праздники только по особым случаям, глава. Жизнь была суровой, не до песен, старик пожал плечами, не сводя глаз с внучки.

— Еще раз убеждаюсь, что она здесь была просто для галочки, бросил я, чувствуя, как внутри закипает странное раздражение.

Я сильнее сжал глиняную ручку кружки, едва не раздавив её. Если она была их лидером, почему не могла дать им хотя бы капельку этой радости?

К Мишель подошел тот самый Кевин. Я узнал его сразу — наглый, самоуверенный тип, который явно считал себя здесь хозяином.

Я почувствовал, как мышцы на моей шее заходили ходуном, когда он наклонился к её уху, почти касаясь её волос.

Я видел, как она вздрогнула. Видел, как её плечи одеревенели, а лицо, и без того хмурое, превратилось в маску чистейшей ярости.

Она не просто была недовольна — ей был противен каждый его жест, каждое слово. Она что-то шипела ему в ответ, её глаза метали молнии, и этот контраст — её небесного платья и этого яростного огня внутри — ударил по моим нервам.

— Её суженый? — спросил я у Эдгара, кивнув на эту парочку. Мой голос стал низким, почти звериным рыком, который я едва мог сдержать. В груди ворохнулось что-то темное, собственническое, первобытное.

Эдгар посмотрел на них и тяжело вздохнул.

— Нет, глава. Он давно обивает пороги, просит моего согласия на их брак. Но я не даю. Пусть внучка сама решает, чье имя ей на сердце ляжет. Пусть сама выбирает мужчину, который будет ей опорой, он коротко усмехнулся.

Я замер, чувствуя, как внутри всё натянулось.

— У неё никого нет? Даже защитника? — прямо спросил я.

Вопрос вырвался раньше, чем я успел его обдумать. Эдгар обернулся ко мне, и в его глазах промелькнуло неподдельное удивление. Он явно не ожидал от меня такого интереса к личной жизни своей внучки.

— Да что вы, глава! — старик качнул головой, и его голос зазвучал с какой-то особенной гордостью.

— Мишель девка чистая. Никаких помыслов дурных, никаких тайных встреч. Никого у неё не было и нет. Она всю себя деревне отдавала, о себе и подумать не успела.

Слова Эдгара чистая» эхом отозвались в моей голове. В груди что-то болезненно и сладко екнуло. Чистая. Ничья.

Я смотрел, как она снова отшивает Кевина, как гордо вскидывает подбородок, и внутри меня, в самых темных глубинах моей души, начало зарождаться нечто опасное.

– Она вольна выбрать любого, ведь зверя в ней нет. Вот, когда найдет мужчину, что будет ей по душе, тогда и свою душу она в ответ откроет. Только ему одному, я сглотнул от его слов. Стало как-то душно, мой волк внутри меня странно зарычал.

— Насчет моих слов о её звере, я замолчал на мгновение, глядя в сторону. Признавать ошибки было не в моем стиле, но перед этим стариком кривить душой не хотелось.

— Я не хотел её обидеть или задеть. Просто сорвалось.

Эдгар снова посмотрел на меня с тем самым немым удивлением, смешанным с едва уловимым уважением. Но я уже не слушал его. Мой взгляд прикипел к сцене у края площади.

Этот слизняк Кевин. Он не просто стоял рядом — он вцепился в запястье Мишель, по-хозяйски притягивая её к себе. Я увидел, как её тонкие пальцы впились в его предплечье, пытаясь оттолкнуть, увидел, как в её глазах, обычно таких ледяных и неприступных, плеснулась настоящая растерянность. И страх. Тот самый беспомощный страх, который испытывает жертва перед стервятником.

Внутри меня что-то с оглушительным треском лопнуло. Кровь мгновенно закипела, превращаясь в жидкий огонь, который ударил в голову.

Я не шел — я буквально прорубал себе путь сквозь толпу, и люди испуганно отшатывались, чувствуя исходящую от меня волну первобытной ярости. Каждый мой шаг отдавался в груди тяжелым, гулким ударом.

Я встал перед ними как скала. Мишель резко вскинула голову, и наши взгляды столкнулись.

Её зрачки расширились, в них отразилось смятение: она явно не ожидала, что я приду на помощь. Она выглядела такой хрупкой в этот момент, что у меня внутри всё перевернулось от болезненного защитного инстинкта.

Кевин же, вместо того чтобы отпустить её, совершил глупость — он сильнее притянул её к своему боку, пытаясь утвердить свои права.

— Руки убери, мой голос не был громким, но он прозвучал как рык зверя, готового вцепиться в глотку.

Я намеренно выпустил свою ауру — тяжелую, подавляющую, пропитанную мощью истинного Альфы. Воздух вокруг нас словно сгустился, стал невыносимо тяжелым.

Кевин побледнел, его челюсть задрожала, и он мгновенно разжал пальцы, будто обжегся об её кожу.

— Еще раз такое повторится, я сделал шаг вперед, нависая над ним всей своей массой, — и мне придется лично объяснить тебе, что значит, когда женщина говорит «нет». Ты меня понял?

— Да, да, глава, пролепетал он, пятясь назад.

— Исчезни.

Его как ветром сдуло.

Мы остались вдвоем среди праздничного шума, который теперь казался лишь далеким фоном.

Мое сердце колотилось о ребра, как сумасшедшее. Гнев на Кевина еще не остыл, но теперь он смешивался с чем-то другим, куда более опасным.

Я повернулся к ней. Она стояла, тяжело дыша, её грудь высоко вздымалась под тонкой тканью платья.

— А ты, я поймал её взгляд, не давая отвернуться.

— В центр. Живо.

Её глаза округлились от шока. Она явно ожидала чего угодно — нравоучений, насмешек, — но не этого.

— Это прямой приказ твоего Альфы, добавил я, понизив голос до вибрирующего шепота.

Мишель на мгновение замерла, а затем. Она медленно вскинула голову, её подбородок взлетел вверх в привычном жесте непокорности.

Она расправила плечи, и в её взгляде снова вспыхнул тот самый гордый огонь, который так бесил и восхищал меня одновременно. В этот миг, освещенная огнями костров, она была ослепительно прекрасна в своей ярости и грации.