Запретное притяжение Альфы

Глава 34

Вальтер

Я ловил каждый рваный вдох этой женщины, чьи глаза сейчас были полны страха. Боль в плече пульсировала раскаленным свинцом, но, к моему собственному удивлению, она отошла на второй план. Все мои чувства, все инстинкты сузились до одной точки — до Мишель.

Она дышала часто, загнанно, а ее пальцы, судорожно вцепившиеся в мою руку, казались мне единственным якорем в этом океане агонии.

Странно, но этот холод ее ладоней, эта дрожь, передающаяся мне, делали боль выносимой. Мой внутренний волк, обычно жаждущий крови и доминирования, сейчас притих, довольно откликаясь на ее близость, словно признавая в этой «ледышке» нечто свое, неотъемлемое.

Я сглотнул, чувствуя, как желваки ходят ходуном под кожей. Ее ладони обжигали холодом, и эта свежесть была мне сейчас нужнее всего.

— Еще немного, Вальтер, голос Майка донесся до меня. Я коротко кивнул ему, не размыкая челюстей.

–Делай, что должен, прорычал я. Сил становилось всё меньше, перед глазами плыли кровавые круги, но я упрямо держал спину. Не перед врагами, не перед стаей — перед ней я не мог позволить себе упасть.

Это было выше здравого смысла. Я не имел права выглядеть слабым в глазах этой хрупкой женщины, которая сама едва держалась на ногах после своей раны.

Когда Майк вновь принялся выкручивать остатки зазубренной стрелы, я не выдержал — глухо зашипел, проклиная всё на свете, и вцепился в подлокотники стула так, что дерево жалобно треснуло. И в этот миг я почувствовал, как она прижалась еще ближе. Почти невесомое касание ее тела о мою спину подействовало лучше любого обезболивающего.

Я закрыл глаза, полностью отдаваясь ощущениям. За моей спиной билось ее сердце — быстро, испуганно, как у пойманной птицы.

Ее дыхание, слышал, как шелестит ее домашнее платье. Она выглядела такой беззащитной в этом наряде, с распущенными волосами, пахнущими дождем и какими-то полевыми цветами. В глубине ее голубых глаз плескалось море тревоги, и эта тревога была за меня?

Эта мысль ударила сильнее боли. Она волновалась. И это заставляло моего волка выть не от боли, а от странного, пугающего торжества.

— Вот вода, голос Делии прорезал тяжелую, застоявшуюся тишину комнаты.

Я выдавил из себя подобие усмешки, хотя губы едва слушались. Майк продолжал свои манипуляции, и каждое его движение отзывалось во мне вспышкой боли.

— Еще долго? — голос Мишель над моим ухом дрогнул. В нем не было привычного холода, только беспокойство.

Я чувствовал, как ее пальцы немеют от напряжения, передавая мне свою вибрацию.

— С чего вы взяли, что я устала? — в ее тоне прорезалась та самая гордость, которая так бесила и восхищала меня одновременно. Она не отступила.

— С того, что такого, как я, выдержать трудно, я оскалился, обнажая зубы в болезненной гримасе, больше похожей на звериный оскал.

— Я — зверь, Мишель, который сметает всё на своем пути.

И тут, сам не зная зачем, подгоняемый лихорадкой и этим странным, болезненным притяжением, я задал вопрос, который не должен был срываться с моих губ:

— Или же ты сможешь меня обуздать?

Слова повисли в воздухе, тяжелые и значимые. Я сам испугался своего вопроса. Обуздать волка, который не знает поводка? Это было безумие.

Она промолчала. Тишина за моей спиной стала почти осязаемой, густой. Но вместо ответа я почувствовал, как ее тонкие, дрожащие пальцы впились в мои плечи еще крепче.

— Я говорю серьезно, сядь. Ты сама не в лучшем состоянии, повторил я, и мой голос осел.

Я надеялся, что хоть на этот раз эта упрямая женщина услышит меня. Она сама была бледна как смерть, ее собственная рана наверняка горела огнем, но Мишель осталась стоять. Эта ее несгибаемость, эта верность какому-то внутреннему кодексу, вызывала во мне бешенство, смешанное с диким, неконтролируемым восторгом.

— Своими разговорами вы только силы тратите, Глава. Поэтому молчите, бросила она.

Я не выдержал и коротко усмехнулся через боль. Кусачая, колючая, невыносимая.

— Ты же сама противилась, я едва сдерживал тяжелое дыхание, чувствуя, как сознание начинает путаться.

— А сейчас стоишь здесь, когда я четко приказываю тебе сесть.

Слышу ее уставший, надломленный вздох прямо над ухом.

— Вы помогли мне, я хочу отплатить тем же. Так понятно?

— Если яд начнет действовать, что тогда будет? — её голос дрогнул, и в этом тихом вопросе было столько неприкрытого волнения, что моё сердце болезненно сжалось.

Майк лишь глухо выругался сквозь зубы.

— Не начнет. Не успеет, отрезал я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально жестко и уверенно, хотя в жилах уже начинал разгораться странный, лихорадочный огонь.

Внезапно я почувствовал легкое, почти невесомое прикосновение к своему лицу. Я замер, перестав дышать. Мишель осторожно вытирала кровь и грязь с моей кожи мягким влажным лоскутом ткани. Каждое её движение было наполнено нежностью, что во мне поднялась волна странного, почти забытого чувства — абсолютной правильности происходящего. Будто именно её руки были созданы для того, чтобы омывать мои раны.

— Мишель, я еще раз повторяю сядь, мой голос стал хриплым, низким. Но она даже не вздрогнула.

Она не сдвинулась с места.

— А я еще раз повторяю, что не сяду, я невольно усмехнулся, зажмурившись от нахлынувшего чувства.

— Упрямая, прорычал . Я чувствовал, как её близость, её тепло и этот упрямый взгляд творят со мной что-то немыслимое. Яд в крови казался ничем по сравнению с тем смятением, которое она вызывала в моей душе.

— Какая есть, ответила она просто, не отводя руки от моего лица, и в этом коротком ответе была вся она: гордая, верная и бесконечно храбрая.

Мир взорвался новой вспышкой боли, я скривился, вжимаясь в стул, когда в этот момент двери дома распахнулись с грохотом. В комнату влетела Карен.

— То ты, Мишель, а теперь и Глава, запричитала она, всплеснув руками и быстро оценивая обстановку. Ее острый взгляд метнулся от моих окровавленных бинтов к побелевшему лицу женщины за моей спиной.

— Прям парочка, честное слово.

Я сглотнул. Это слово — «парочка» — полоснуло по нервам резче, чем нож Майка.

В груди, где-то глубоко под ребрами, странно заныло. Не от раны, нет. Это была другая боль — тягучая, незнакомая, пугающая.

— Не говори ерунду, Карен. Лучше осмотри его, голос Мишель дрогнул. Всего на секунду, на едва уловимую.

— Я вытащил стрелу. Осталось только обработать, выдохнул Майк. С глухим стуком он положил окровавленный зазубренный наконечник на стол.

Мишель отошла. Холод ее ладоней исчез, оставив мою кожу гореть в одиночестве. Она подошла к столу, и я видел, как ее глаза, полные ужаса и странного оцепенения, бегают по этому куску металла, который еще минуту назад терзал мою плоть. А потом она вновь посмотрела на меня. В этом взгляде было столько невысказанного, столько боли и чего-то еще, что я никак не мог поймать.