Запретное притяжение Альфы

Глава 41

Вальтер

Дождь превратился в сплошную стену, яростно колотя по плечам, пытаясь остудить тот пожар, что разгорался в моих легких с каждым вдохом. Сквозь серую хмурую пелену я видел ледышку, которая отчаянно пыталась сбежать не от меня, а от самой себя. Её хрупкий силуэт, размытый потоками воды, казался призрачным.

Я сглотнул, чувствуя, как в груди стягивает сердце. Это жжение, оно было невыносимым и в то же время дарило давно забытое чувство жизни. Внутри меня взвыл зверь — не от ярости, а от жажды. Моя тяга к ней стала абсолютной в тот миг, когда я услышал её слова об истинности.

Её сердце свободно. Никто не имеет на неё прав. Никто не касается её мыслей.

Эта мысль отозвалась во мне постыдной, дикой радостью. Моя совесть, изъеденная годами траура и верности тени покойной истинной, болезненно огрызнулась. Я чувствовал себя предателем, оскверняющим память о прошлом.

Но глядя на убегающую Мишель, я понимал: та память — лишь пепел, холодный и мертвый. А эта женщина, она была живым огнем. Она не просто пробудила во мне жизнь, она вырвала меня из бездны, в которую я добровольно погрузился.

Её вопрос. Она хотела знать. Она ревновала, сама того не осознавая. Она думала, что меня кто-то ждет. Она искала повод, чтобы воздвигнуть между нами стену, но сама того не желая, дала мне высшее оправдание. Эта мысль заставила мои губы растянуться в хищной, торжествующей усмешке.

Я рванулся следом. Мои движения были инстинктивными, быстрыми — движениями хищника, который не намерен упускать свою добычу.

Грязь и вода летели из-под ног, дождь хлестал по лицу, но я не чувствовал холода. Я уже однажды потерял всё. Я видел, как жизнь уходит из глаз той, что была обещана мне небесами, и эта рана никогда не заживала. Но потерять Мишель? Позволить ей вот так исчезнуть в дожде, когда она только-только заставила моё сердце снова биться? Никогда.

Я настиг её за считанные секунды. Мои пальцы сомкнулись на её тонком запястье, и я резко дернул её на себя, разворачивая к себе.

— Куда ты собралась, ледышка? — мой голос сорвался на рык, который утонул в громе.

Рядом, оказался старый, заброшенный сарай. Я буквально втащил её внутрь, подальше от беснующейся бури. Тяжелая дверь захлопнулась, отсекая рев дождя, и нас окружила густая, пахнущая пылью и сеном тишина, нарушаемая только нашим лихорадочным дыханием.

Мы стояли в полумраке. Вода ручьями стекала с её лица, прилипшие пряди волос облепили бледные щеки. Её одежда, ставшая второй кожей, подчеркивала каждую линию тела, заставляя мой пульс биться в висках тяжелыми молотами. Я сам промок до нитки, но внутри меня всё плавилось.

Я смотрел в её глаза — огромные, полные страха, вызова и той же боли, что терзала меня. В этой тишине сарая, под барабанную дробь капель по крыше, не осталось ничего: ни моего статуса, ни прошлого. Только двое людей, доведенных до предела своей тайной связью.

Я сжал её руку чуть сильнее, не давая отвернуться. Тепло моей ладони обожгло её холодную кожу, она вздрогнула — не от холода, а от того, что искрило между нами.

Мой взгляд скользил по ней с жадностью, которую я больше не мог — и не хотел — скрывать. Это не было просто мужское влечение, это было нечто первобытное, темное, пугающее своей силой. Ни одна женщина за всю мою жизнь, не вызывала такого оглушительного, лишающего рассудка желания.

Мишель была моим запретом, той к которой я не имел право приближаться. Но наплевав на все запреты я стою напротив нее, не давая ей пройти.

— Что вы творите?! — её голос дрогнул, в нем слышался вызов, смешанный с паникой.

Она сделала резкий шаг назад, пытаясь увеличить расстояние между нами, но в тесном пространстве сарая это было невозможно.

Я сам не понимал, что творю. Мой разум твердил о благоразумии, о долге, о том, что она не для меня.

Но сердце, сердце, которое давно превратилось в камень, теперь бешено качало кровь. Она засела в моих мыслях, в моих венах, под самой кожей. Вырвать её теперь можно было только вместе с плотью.

— Мы с вами обо всем поговорили, Вальтер, она вздернула подбородок, стараясь сохранить остатки своей гордости.

Я не выдержал и коротко, хрипло усмехнулся, запустив пальцы в свои насквозь мокрые волосы, откидывая их назад.

Этот жест был полон сдерживаемой агрессии и нежности одновременно. Она проследила за движением моей руки, судорожно сглотнула, предательский румянец, яркий и живой, разлился по её бледным, мокрым щекам.

— Не обо всем, я качнул головой, сокращая расстояние.

— Решила сбежать, ледышка? Просто бросить слова в лицо и скрыться в тумане?

Мишель вздрогнула. Она обхватила себя руками за плечи, сильно дрожа.

Холод заброшенного сарая и мокрая одежда наконец дали о себе знать.

Её сотрясала та же внутренняя буря, что и меня.

— Ты задала вопрос, мой голос стал тише, опаснее, –и ушла, даже не дождавшись ответа. Ты испугалась того, что можешь услышать, или того, что это окажется правдой?

Она резко отвернулась, скрывая глаза, в которых блестели не то капли дождя, не то слезы.

— Мне не нужен ваш ответ, раз я ушла! выпалила она, и эти слова ударили по моему самолюбию, разжигая внутри настоящую ярость.

Эта ярость была сладкой и горькой одновременно. Я сделал шаг вперед, почти вплотную, так что тепло моего тела начало согревать её озябшую кожу.

В воздухе между нами пахло грозой, мокрым деревом. Она могла лгать словами, могла строить из себя неприступную крепость, но её прерывистое дыхание и то, как она замерла, ожидая моего следующего движения, говорили об обратном. Она хотела этого ответа так же сильно, как я хотел его дать.

— Дайте мне пройти и все!— она вскинула голову, и в этом жесте было столько отчаянной защиты, что я невольно оскалился, зажмурившись от резкой боли где-то под ребрами.

Я открыл глаза и посмотрел прямо в ее расширенные зрачки. Пора было покончить с этой ложью, которую она строила между нами.

— У меня нет истинной. И никогда не будет, мой голос прозвучал глухо.

Она замерла. Ее дыхание прервалось на полувздохе.

— Моя истинная трагично погибла три года назад, продолжал я, и каждое слово давалось мне с трудом, вырывая куски из затянувшейся раны.

— Я даже лица ее не знал. Мы не успели встретиться.

В глубине глаз я увидел целую гамму чувств: шок, пронзительную горечь и ту самую печаль, которую она так старательно скрывала под маской безразличия.

Она сжала кулаки и смотрела на меня, словно видела впервые. В воздухе повисла тяжелая, душная тишина.

— Поэтому никто меня не ждет, не к кому я не спешу, закончил я, обрывая последнюю нить ее оправданий.

Мишель вдруг закрыла лицо руками, словно пытаясь отгородиться от этой исповеди, и начала качать головой из стороны в сторону. Ее плечи вздрагивали.

— Мне, мне нет до этого дела, прошептала она, но в ее голосе не было прежней уверенности.

— Разве? — я снова сделал шаг к ней, лишая ее последнего глотка воздуха.

— То есть тебя это совсем не волнует?

Она вновь зажмурилась, прячась в своей темноте.

— Нет, не волнует! — она резко вскинула подбородок, пытаясь вернуть себе образ неприступной леди. Но ее выдавали губы — они дрожали.

— Уверена? — я наклонил голову, наблюдая, как жаркий, лихорадочный румянец заливает ее щеки, шею, исчезая под мокрым воротником платья. Мое терпение лопнуло. Эта игра в «холодно-горячо» выжигала меня изнутри.

— Да! И другого ответа вы не услышите! Уезжайте. Уезжайте отсюда поскорее, вот чего я хочу больше всего на свете! — выкрикнула она мне в лицо.

Ярость, смешанная с неистовым желанием, затопила мой разум. Я больше не собирался церемониться.

Одним рывком я прижал ее к грубым, шершавым доскам стены. Мои ладони с глухим стуком врезались в дерево по обе стороны от ее головы, замыкая капкан. Я навис над ней всем телом.

Я видел каждую жилку на ее шее, слышал, как ее сердце бьется о ребра. Ее всю трясло — крупной, неуправляемой дрожью. И я знал, я чувствовал каждой клеткой своего тела: это был не холод. Это была та самая искра, которую она так боялась признать.

Я наклонился к ней еще сильнее, пока между нами не осталось даже зазора.

Контакт был подобен удару: моя обнаженная грудь, разгоряченная и влажная от дождя, прижалась к тонкой, промокшей ткани ее платья.

Я чувствовал каждый бешеный удар ее сердца сквозь свою кожу, словно наши ритмы пытались слиться в один — неровный, рваный, лихорадочный.

Она вжалась в шершавое дерево стены, но в ее широко распахнутых глазах я не видел страха. Там была ярость, вызов и нечто еще — темное, первобытное, что заставляло ее дрожать не от холода, а от того же невыносимого напряжения, что сжигало и меня.

— Хочешь, чтобы я уехал? — мой голос упал до едва различимого шепота, став густым и хриплым от той бури, что бушевала во мне. Внутри все переворачивалось, зверь рвался с цепи, требуя признания.

— Хочу! Из-за вас одни проблемы! — прорычала она мне прямо в лицо, и ее дыхание обожгло мои губы.

— Если бы вы не приехали, про нашу деревню никто бы не прознал! А теперь уже два нападения! Вы принесли с собой смерть!

Я судорожно сглотнул, сжимая челюсти так, что зубы заскрипели. Я пытался дышать — часто, глубоко, — борясь за последние крохи самообладания. Каждое ее слово было как удар, но даже эта боль была сладкой, потому что она была связана с ней.

Я больше не мог контролировать это безумие. Весь мир сузился до этого тесного сарая, шума дождя и женщины в моих руках.

И тут она совершила роковую ошибку. Мишель непроизвольно облизнула свои пересохшие, подрагивающие губы.

Это стало последней каплей. Моя выдержка рухнула. Плевать на логику, плевать на прошлое, плевать на то, кто мы друг другу.

Не спрашивая разрешения, не давая ей времени опомниться, я прильнул к ней, стирая все запреты и границы, что мы так долго возводили.

Мишель успела только коротко, судорожно вздохнуть, прежде чем я накрыл ее рот своим в сокрушительном, требовательном поцелуе. Это было не нежное прикосновение — это было столкновение двух стихий, отчаянная попытка забрать себе ее крик, ее гнев и ее душу.