Запретное притяжение Альфы

Глава 42

Вальтер

Ее первый протест был коротким и отчаянным — она дернулась, явно не ожидая, что я посмею переступить эту черту, что мой контроль выгорит дотла. Но стоило моим губам коснуться ее, как мир вокруг просто перестал существовать.

Вкус Мишель — это был вкус дождя, дикого меда и сладкого запрета. Я ощутил его мгновенно, и это опьянило меня.

Плевать на рану, которая отозвалась резкой, стреляющей болью при каждом движении; сейчас эта боль была лишь досадной помехой, фоновым шумом по сравнению с тем пожаром, что разгорался в груди. Я прижался к ней еще плотнее, вминая ее податливое тело в дерево стены.

Мишель судорожно вздохнула, этот звук затерялся где-то между нами, когда я принялся терзать ее губы в жадном, собственническом поцелуе. Она замерла в моих руках.

Я целовал ее, теряя связь с реальностью, чувствуя, как внутри торжествующе взвыл мой волк.

Моя! Наша!— билось в моем мозгу. Зверь гнал меня вперед, выжигая остатки человеческого сомнения. Я не мог остановиться. Я не хотел останавливаться.

Мишель что-то нечленораздельно замычала мне в губы, ее маленькие ладони уперлись в мою обнаженную грудь. Я чувствовал жар ее кожи сквозь холодную влагу.

Она не знала, куда себя деть: то ли оттолкнуть меня, то ли вцепиться в плечи, чтобы не упасть. Ее тело крупно дрожало, и эта дрожь передавалась мне, заставляя мышцы ныть от напряжения.

Я накрыл ее спину ладонью, ведя вниз по промокшей ткани, сминая ее, чувствуя каждый изгиб, каждую линию. Я невольно зарычал ей прямо в губы — это был низкий, утробный звук, в котором слились и мольба, и требование взаимности.

— Вальтер— сорвалось с ее губ, когда ей на секунду удалось глотнуть воздуха и попытаться отстраниться.

Но я не дал ей этого сделать. Услышать свое имя из ее уст в такой момент было сродни окончательному приговору. Меня сводило с ума от близости ее тела.

Мы оба были промокшими до нитки, ледяная вода стекала по волосам, но этот холод был ничем против того первобытного жара, что плавил нас в одно целое в этом темном, пропахшем сеном сарае.

Резкая боль прошила мою губу, когда она намеренно, до крови, укусила меня. Металлический привкус мгновенно наполнил рот, но этот укус не заставил меня отпрянуть.

Напротив, он стал искрой, брошенной в пороховую бочку. Гнев и жажда обладания вспыхнули с новой, пугающей силой.

— Попробуй остановить меня, выдохнул я ей в самые губы. Мой голос окончательно сорвался на хриплый, животный полушепот.

Мишель вздрогнула, и я почувствовал, как по ее телу прошла новая волна дрожи. Она снова попыталась упереться ладонями в мою грудь, но ее движения стали вялыми, лишенными прежней решимости. Я был для нее непоколебимой скалой, о которую разбивались все ее попытки спастись.

— Ты врешь себе, прорычал я, и в этом звуке было столько же уверенности, сколько и первобытной страсти.

Я резко сжал ее талию, чувствуя пальцами жар ее тела сквозь мокрую ткань. Мишель громко, судорожно ахнула, и этот звук стал для моего волка лучшим приглашением.

— Я не вру, прекрати прошу— прошептала она, пытаясь отвернуться, но ее губы все еще были в опасной близости от моих. Ее протест таял, превращаясь в нечто иное.

— Врешь, я снова накрыл ее рот поцелуем, но на этот раз в нем было меньше ярости и больше глубокого, тягучего желания.

Я не отпускал ее, пока не почувствовал, как ее сопротивление окончательно сломалось.

Это был слабый, почти робкий отклик — она начала отвечать. Ее движения были неумелыми, медленными, словно она впервые открывала для себя эту территорию чувств.

Она дрожала всем телом, теряясь в моих руках, в запахе дождя и нашей общей агонии.

Я помнил, что она ранена. Эта мысль колола сознание, заставляя на мгновение ослабить хватку, но я тут же вновь потерял контроль, опьяненный ее близостью.

Наслаждался ее вкусом. Одна моя ладонь, до боли собственнически прижимала ее к себе за спину, стремясь стереть любое расстояние между нами, а вторая крепко держала ее за щеку. Я чувствовал пальцами ее нежную кожу и не давал ей ни единого шанса отвернуться, заставляя принимать этот напор.

Внутри меня всё выжигало каленым железом. Когда я вообще ощущал нечто подобное? Никогда. Моя жизнь была чередой холодных расчетов и пустых встреч. Женщины, что были у меня раньше, были лишь тенями, которые не оставляли следа в душе.

Но Мишель, она стала пожаром. Никто и никогда не вызывал во мне такой дикой, первобытной жажды, такого желания подчинить и одновременно защитить.

Она терялась в этом порыве, я чувствовал это по тому, как дрожали ее ресницы. Она отвечала мне — слабо, неуверенно, словно борясь с собой, но это лишь подстегивало мое безумие. Наше дыхание стало общим: рваным, горячим, оглушительно громким в этой внезапно сузившейся до нас двоих комнате.

— Вальтер нам нельзя, сорвалось с ее губ едва слышным стоном прямо в мои губы.

Но я был неумолим. Мое имя, произнесенное ее голосом, эта ее внезапная искренность и отсутствие официальных преград между нами подействовали на меня.

Я зарычал ей прямо в губы, этот звук вырвался из самой глубины груди. Мишель извивалась в моих руках, не зная, куда себя деть от этого пугающего и манящего жара, а я лишь крепче вжимал ее в себя, понимая, что теперь я ее никуда не отпущу.

Это чувство было подобно стихии — первобытное, мощное, оно накрыло меня с головой, вымывая из мыслей всё, кроме этой женщины.

Нежность. Это слово всегда казалось мне чужим, неуместным для такого, как я. Это была не просто страсть — это было сокрушительное открытие: я способен на трепет. И всё это пробудила она.

Она заставила мое сердце, которое я давно считал куском холодного камня, биться с такой силой, что ребрам становилось тесно. Она не просто вошла в мою жизнь — она ворвалась в нее, заставляя меня гореть вместе с ней.

Я изучал её медленно, почти благоговейно. Мои губы накрыли её в поцелуе, от которого мир вокруг перестал существовать. Это было безумие. Сладкое, тягучее, лишающее рассудка. В этом поцелуе было всё: и наши запреты, и ярость, и эта новорожденная, пугающая нежность. Голову сносило окончательно.

Я почувствовал, как её ноги подкосились. Она обмякла в моих руках, теряя опору под натиском чувств, которые, кажется, пугали её не меньше, чем меня.

Если бы не моя хватка, она бы просто рухнула на этот пыльный пол сарая. Я мгновенно перехватил её, крепко прижимая к себе, подхватывая под спину.

Она дрожала. Я чувствовал этот мелкий, лихорадочный трепет всем своим телом. Её дыхание — частое, прерывистое, обжигающее мою кожу — сводило с ума. Она не знала, куда деть руки, как справиться с этим штормом, бушующим внутри.

Но она отвечала. Нежно, трепетно, с какой-то надрывной искренностью, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

Я отстранился, жадно впитывая взглядом ее образ: щеки, пылающие ярким румянцем, растерянный взгляд. Мишель часто и прерывисто дышала, уткнувшись лбом в мою грудь, словно пытаясь спрятаться от того, что только что произошло между нами.

Я невольно улыбнулся и прикоснулся губами к ее макушке, вдыхая аромат ее волос. В этот момент мир вокруг перестал существовать — была только тишина сарая и ее хрупкое тело в моих руках.

Мишель замерла, ее ладони безжизненно опустились вдоль платья. Заметив, как она вздрогнула от сквозняка, я покрепче прижал ее к себе, стараясь согреть своим теплом.

— Теперь я знаю твое слабое место, знаю, как тебя смутить, прошептал я ей на самое ухо, кончиками пальцев убирая запутавшуюся прядь с ее лица.

Реакция последовала мгновенно. Она вздрогнула, и начала исступленно бить меня кулаками по груди.

— Зачем, зачем ты это сделал?! — ее голос дрожал, а в глазах, только что затуманенных страстью, теперь полыхал настоящий пожар ярости.

Я сглотнул, чувствуя, как внутри всё напрягается. Попал. Понимаю, что проиграл эту битву, впустив ее слишком глубоко под кожу.

— Что именно? — прорычал я в ответ, ощущая, как мое собственное раздражение поднимается волной. Почему она снова возводит эти стены?

Мишель задышала еще чаще, на мгновение зажмурившись, будто пытаясь прийти в себя. Между нами искрило.

— Ты по-прежнему хочешь, чтобы я уехал? — спросил я в лоб, глядя ей прямо в глаза.

— Тебя совершенно не волнует, что у меня никого нет?

На мгновение она замялась. В ее взгляде промелькнула тень сомнения, боли, какой-то невысказанной мольбы.

Но это длилось лишь секунду. Маска ледяного безразличия и гордости вновь застыла на ее лице.

— Хочу. Уезжайте, прошипела она, и каждое слово было подобно ледяной игле.

— Я не хочу тебя видеть.

Внутри меня что-то оборвалось. Я с силой сжал челюсти, закрыв глаза, чтобы не сорваться на крик и не разнести всё вокруг. Гнев, черный и горький, затопил сознание.

— Если таково твое желание, я резко открыл глаза, и в них не осталось ни капли недавней нежности.

— Да будет так.

Разъяренный, я вышел из сарая, не оборачиваясь, чувствуя, как злость затмевает все на свете.