Loveлас

13. Дана

Да ну нет! Этот день не мог быть хуже! Кажется, от одной только досады и чувства собственной никчемности снова подходит рвота, и мне ничего не остаётся, как снова сотрястись в мучительных извержениях.

Какое же чувство брезгливости я у него вызываю… А от этого становится ещё мерзотнее.

И тут я понимаю, что вместо того, чтобы уйти из этого злосчастного переулка или хотя бы отвернуться, он держит мои волосы и гладит по спине. Даже что-то говорит, но у меня от нервов такой гул в голове, что я, как кошка, слышу только мягкую интонацию.

Наконец эта пытка заканчивается, я с горем пополам разгибаюсь и боюсь посмотреть на него.

— Так, Вейде, посиди здесь, — Даня сажает меня на лавку и убегает. Теперь я уже не сладкая. Неудивительно после такого-то. Возвращается довольно скоро с водой и влажными салфетками. — Давай руки.

Растерянно смотрю, как он протирает мне руки, а потом и вовсе умывает водой из бутылки. То ли я в капитальном шоке от такого отношения, то ли обессилена. Мне уже даже не стыдно, я просто даю ему позаботиться обо мне. Ощущение, что не было этого августа в страданиях, мне всё приснилось, и вот он собственной персоной. Не сбежал из палатки, когда я уснула, а заботится обо мне.

— Спасибо, Дань, — кротко говорю. Меня размазало от его нежности и человечности. Обычно парни брезгают и шеймят за такое, но в нём ни капли осуждения.

— Да пустяки. Ты точно в порядке? Тебя больше не тошнит?

— Вроде нет.

— Просто если тошнит, скажи, я не могу тебя посадить в свой салон в таком состоянии. Я хочу насладиться запахом новой кожи.

— Тогда вызови мне такси, если так трясёшься за свою колымагу! — Вот этот его контраст меня бесит невозможно, аж отрезвляет. Как это всё в нём сочетается?!

— Я должен вызвать тебе такси? Прости, сладкая, я из-за тебя на нуле.

Из-за меня на нуле? Это он мне после своей лакшери тусы заявляет? Нет, я, конечно, за равноправие и всё такое, в конце концов у меня просто сел телефон. Но это всё равно возмущает. Мелочный какой-то!

— У меня телефон сел.

— Какая ты бедовая. Ладно, пошли. Где живёшь?

— На Ломоносовском.

— В Шуваловском?

— Да.

— Супер. Мне по пути.

Руку он мне уже не подаёт, и я всё ещё слегка пошатываясь следую за ним.

Только сейчас я понимаю, как замёрзла, а свою куртку он мне больше не предлагает.

Подходим к машине, и я понимаю, что он про Порш не шутил. На нуле он… Ну ладно, будь у меня такой, я бы тоже не посадила в салон человека, который может залить всё кислой субстанцией.

— Обычно парни на нуле не ездят на панамерах. Крутые диски! — Делаю комплимент машине, сама не знаю зачем. Он меня каждую секунду бесит, а уж стоит мне вспомнить, как он мацал Диану с Ульяной, вчерашнюю сцену или его подленький побег, так вообще убить хочется. Но одновременно с этим отчаянно хочется понравиться ему и как-то поправить впечатление о себе. Почему это для меня так важно? И почему меня, чёрт возьми, так к нему тянет, несмотря ни на что?

— Спасибо! Крутые сиськи!

— Что, прости? — Мне же показалось, да?

— Банальная вежливость! — Невозмутимо закуривает, облокотившись на капот, и нагло пялится на меня. Ну и нахальный тип он!

Мне бы сесть в машину, но мне так нравится этот момент. Только засыпающая или уже пробуждающаяся Москва, редкие машины, набережная и Даня, словно рок-звезда после концерта. А может день не такой уж и отстойный? Я была уверена, что он проведёт ночь с Дианой и Ульяной, а он везёт меня домой.

— А на что вы собирали средства на аукционе? — решаю поболтать на отвлечённую тему.

— На каско.

— На каски?

— Каско. Это страховка от кражи и ущерба для машины.

— Твоей?

— Ну а чьей же ещё?

— То есть это был не благотворительный аукцион?

— Нет, — ржёт без капли стыда. — Мне кэш нужен был.

Хлопаю глазами и поверить не могу в такую наглость. Да нет, не может быть, он шутит так. А если не шутит, то я даже не знаю. Безобразие какое-то!

— То есть Диана заплатила сто штук за твою страховку?

— Получается так. Но я отказался от этого лота, мы и так норм собрали, — видимо, реально не шутит. Я, конечно, возмущена, но главное, он слил Диану.

— Почему отказался?

— Еда — мой язык любви, а она нечистоплотная. Я не буду ей готовить.

— Да она вроде ухоженная, следит за собой, — зачем-то начинаю оправдывать уже бывшую лучшую подругу, судя по всему.

— Я не об этом. Я про социальную гигиену.

— Это что значит? — Либо я всё ещё очень пьяная, либо вообще не врубаюсь.

— Она же твоя подруга?

— Лучшая.

— Хуёвые у тебя бести, Вейде. Нет, я, конечно, вышка и всё такое, но всё равно хуёвые. Так открыто отдаваться парню, который нравится твоей подруге. Ну не моё, короче. Отказал.

— Ты мне не нравишься. И вообще мне всё равно, кто из моих подруг к тебе лезет, — выпаливаю со злостью. Возомнил о себе!

— Вейде, ты можешь вообще ничего не говорить, я тебя читаю как открытую книгу. Мимика слишком активная, — бросает бычок в мусорку точным попаданием и садится в машину. — Ты едешь? Или дальше будешь изображать не такую?

Какую не такую? Дурацкие туфли и обезвоживание умоляют забить на гордость и сесть уже в машину. Но нутро требует показать фак и пойти домой хоть пешком! Колеблюсь и всё-таки сажусь.

Молча устраиваюсь и даже не смотрю на него. Посмотрю и снова забудусь. Он абсолютно беспринципный, развращённый и избалованный мажор. Читает он… Читать-то вообще умеет на коммерческом отделении?

— Открыть тебе окно? У меня есть толстовка, если тебе холодно, — ну вот опять! То циник, то чуткий.

Забираю толстовку и сама приоткрываю окно, смотрю в него и мечтаю поскорее оказаться на сессии. Мне стольким надо поделиться. Меня распирает.

Даня включает музыку и трогает с места. По первым нотам узнаю свой любимый трек, и улыбка сама расползается по лицу. Какой кайф. Свежий прохладный воздух, особенный для меня трек, магический голос и запах новой кожи. Откидываюсь на сиденье и высовываю одну руку в окно.

«Молодость летит светлой птицей, как прекрасны твои дни…», подпеваю и чувствую себя в моменте абсолютно счастливой. Сжимаю губы, чтобы не разреветься. Последний раз я чувствовала такую свободу и счастье на Никола-Ленивце. Кружась в танце с Даней. Может, поэтому я так залипла. И снова он дарит это чувство, сам того не подозревая.

Чёртов синдром Адели, я такая недолюбленная, что влюбилась в первого человека, который подарил мне каплю заботы и внимания.

Но именно так я представляла наши свидания.

Мы даже любим одну и ту же музыку.

Отмечаю, что Даня спокойно, плавно и уверенно водит. Никакого дёрганья, никакой агрессии. Какой в постеле, такой и за рулём, вспоминаю девичьи приколы.

Нет, я явно повелась на оболочку. А внутри он устраивает аукцион, чтобы срубить денег для своих нужд, абсолютно порочный и пустой.

Надо трезветь!

— Сладкая, куда дальше? — Опять Даня называет меня сладкой, и я непроизвольно радуюсь. Уже чувствую усталость от сменяющих друг друга эмоций.

Показываю ему, где мой корпус и подъезд, и как только он паркуется, выхожу.

— Спа… — не даёт договорить.

— Я тебя провожу.

Даня даже открывает мне дверь и подаёт руку. Явно не хочет отпускать и тянет время. Закуривает и снова смотрит своим нахально-озорным взглядом. Понимаю, что он пялится на мои губы, и начинаю жутко смущаться.

— Я, наверное, пойду, — собираюсь убежать поскорее, — можно потом отдам толстовку?

— Можешь не отдавать, тебе идёт, — улыбается и вдруг переводит взгляд за мою спину, — Доброе утро, Луиза Александровна!

Чёрт! Шесть утра, мама собаку выгуливает.

— Привет, — оборачиваюсь и гадаю, как она сейчас себя поведёт. Никогда не угадаешь.

— Привет, тусовщики! — Мама с интересом смотрит на Даню и самодовольно улыбается.

— Привет, дружище! Какой ты классный! Как тебя зовут? — Даня присаживается на корточки и знакомится с моим мальтипу.

— Лайма, — говорим с мамом в унисон.

— Как эту певицу? — Даня корчит смешную гримасу.

— Нет, как шоколадные конфеты.

— Ты моя конфета! Такая хорошая! Такая потешная! — Начинает Даня сюсюкать собаку, и я даже ревную немного.

— Молодой человек, простите, не запомнила, как вас зовут.

— Даня, — выпрямляется, — Данил.

— Теперь запомню. Данил, Дане пора спать. Закругляйтесь. Дана, не задерживайся.

Мама берёт собаку на руки и удаляется к подъезду.

— До свидания, Луиза Александровна! — Даня провожает маму каким-то заинтересованным взглядом и вроде даже пялится на её обтянутую легинсами пятую точку. Гоню от себя эти возмутительные мысли и глотаю обиду. Дожила…

— Пока! Спасибо! — Собираюсь уходить, но Даня перехватывает меня за руку.

— Ты же знаешь, что я бы этого не сделал?

— Что? — Смотрю на его захват на моём запястье, и он смягчает хватку. Теряюсь в догадках. Он столько всего делает, что мысли разбегаются.

— Не позволил бы тебя оболгать. Я бы так не поступил. Прости. И вообще прости меня, — никогда такого не было, и вот опять. Возмутил и сразу же обескуражил своей человечностью. Даже дышать больно становится.

— Я… Я бы тоже не стала тебя подставлять. Прости за дурацкий торт, майки, слухи. Не надо было, — жутко хочется начать с чистого листа и показать ему, что я адекватная. Взрослая. Нормальная.

— Внимание — лучший подарок, Вейде. Я очень хочу тебя снова поцеловать, — пожирает взглядом мои губы Даня и притягивает меня к себе. Сердце начинает стучать, как сумасшедшее, губы самопроизвольно приоткрываются, и голова кружится, — но мне надо подышать в алкотестер, а у тебя язык проспиртованный, боюсь, наградишь меня своими промилями. Пока!

Отходит от меня, посылает воздушный поцелуй и был таков. Смотрю на удаляющуюся сплошную фару и не могу понять, что чувствую! Зараза!

Бью себя по щекам, чтобы как-то прийти в себя, и иду домой.

— Кто он? — Спрашивает мама, не успеваю я зайти домой.

— Хомо сапиенс, как ты и я.

— Весьма привлекательный хомо сапиенс. Вы встречаетесь?

— Нет!

— Ага, — произносит мама с неверием. — Так кто он?

— Брат Анны Аньевской.

— О как! — У мамы глаза горят от интереса. — Родной?

— Они двойняшки.

— Потрясающе. Держи крепче. Иди спать. У тебя пара часов, чтобы выспаться. В двенадцать нас Игорь ждёт у себя.

— Нас?

— Да. Его дети прилетают из Лондона. Хочет нас познакомить.

— Познакомить с детьми свою любовницу? Ты подумала, как я себя буду чувствовать?! Я пас!

— Пас? Твоя бабушка вылечилась? Больше не нужно оплачивать лечение? — Мама упирает руки в боки и смотрит на меня с вызовом.

Поверить не могу! Боже! За что мне такая сука в матери досталась? За что?

— Я тебя поняла, — обречённо плетусь к себе и молюсь, чтобы в комнате не оказалось булавки и канцелярского ножа.